Дмитрий Быков — ЖД (2/3)

...раньшЕ

*  — Главная драма в мире знаешь что? Что надо вставать.

*  Самые слабые почему-то надеются на милосердие.

*  Еще появились какие-то партизаны. Они все время взрывали железные дороги — думали, наверное, что если взорвать, ЖД не доберутся до Москвы. Впрочем, на чьей стороне они действовали — никто не знал. Наверное, им просто нравилось взрывать дороги.

*  Россия всегда раскалывалась, только этим и занималась, и раскол этот шел по одной и той же линии: одни защищали прошлое, которого не было, а другие — будущее, которого не будет.

*  Мы любим тех, с кем нравимся себе

*  — Простите, капитан, — сказал один монах помоложе, пристально вглядываясь в лицо Громова. — Мне кажется, вы одно время жили в Воронеже и мы могли там встречаться...
    — Я никогда не бывал в Воронеже, — признался Громов.
    — И я также, — кивнул монах. — Должно быть, это были двое других христиан.

---

*  — Подождите, Василий Иванович. Что за глупости? Что за уничтожение, темные слухи... Неужели вы верите, что кого-то будут... уничтожать?
    — Что ж не верить, — сказал Василий Иванович. — Прокормить не могут, так уж конечно, уничтожать. Варяги — они как? Они народ жалостливый. Они, если прокормить не могут, всегда убивают. Сказки наши любят. Слезливый народ. А когда жрать нечего — так и убьют, опять же из жалости.

*  Были ведь когда-то времена, когда варяги не угнетали, а кочевали и убивали. За годы угнетения несчастного племени испортили варяжство, как портит это занятие любого приличного человека. Одно дело — завоевать, другое — удерживать. Завоеватель может быть и правым, и неправым; в конце концов, шел, увидел, захватил, в схватке оказался сильней — обычное дело. Стоит тебе, однако, сделаться полноправным угнетателем — и ты уже не воин, а надсмотрщик со всеми вытекающими; именно поэтому всякий нормальный солдат ограничивается победой, а добивать побежденных и распоряжаться ее плодами предоставляет другим.

*  — {...} Они все строят железную дорогу! Здесь вообще никто ничего другого не делал. Вся промышленность работала на железнодорожный транспорт. Вы посмотрите, сколько инженеров-железнодорожников один наш вуз готовил. Столько ни одной стране не надо! Нигде столько не было!
    — И зачем эта железная дорога?
    — По кругу. Они придумали железную дорогу вокруг всей страны!
    — Зачем?!
    — А, ну конечно. Вы же не инженер... Понимаете, они хотят пустить поезд. Это давно, с самого начала. Ни в одной другой стране нет столько железных дорог. Все в конце концов пересели на автомобили и стали строить шоссе. А в России на автомобилях ездят только на рыбалку. Попробуйте проехать по шоссе из Москвы в Казань — это не шоссе, а черт-те что! Здесь все делается для того, чтобы люди ездили только по ж/д. Потому что ж/д — это предопределение, понимаете? С нее нельзя свернуть. Она железная.

*  Партизаны всех мастей умудрились сделать так, что им оказалось посвящено все лучшее в мировом искусстве. Партизаны — это красиво. О чем может петь регулярная армия? В худшем случае о Родине, в лучшем о том, как дотянется до ближайшей деревни и отжарит там всех девок. Регулярная армия скучна, как все регулярное. Партизан — прелесть беззаконного и неразрешенного. Партизанские песни поются о быстрых, слезных расставаниях под крупными звездами; о ночлегах в горах и о походной любви с маленькими, смуглыми, отчаянными партизанками, которым жить осталось недолго. Да, впрочем, всем жить осталось недолго, поэтому в партизанских песнях есть гордая жалобность, заранее ощутимое сострадание ко всем участникам сюжета. Партизанская песня всегда поется об истерзанной Родине, которую нам никогда не вернут. И в самом деле, когда коренному населению удавалось ненадолго вернуть свою истерзанную Родину, оно первым делом переставало работать, так что железные дороги, дворцы и теннисные корты захватчиков немедленно приходили в упадок.

*  Смуглая скво еще перебирала струны, и партизаны, продолжая петь, поднимались, затаптывали костер и строились в ряды.
        Наш час! Настал! К оружию, мой друг!
        Студент! Шахтер! Крестьянин, металлург!
— пели они по-испански, потому что по-испански красивее.

*  — Ты, Вол, забавный, у тебя все такие америки...
    — Ну, жизнь и состоит в постоянном подтверждении давно известных вещей. Как будто всех сюда послали для того, чтобы доказать пять-шесть теорем.

*  Никакая власть над миром не может быть самоцельна, всякое племя несло захваченным народам некую истину и рисовало себе ту послезахватную картину мира, в которой есть место и колонизуемому племени, — только варяжство и хазарство не представляли, что им делать со своей победой, ибо варяжство умело только истреблять, а хазарство — только разлагать.

*  — Бог с тобой, золотая рыбка... Закрывай фермы, открывай банки, насаждай рынок, упраздняй культуру, проповедуй каббалу. Тебе все равно нечего сюда принести. Вся ваша прекрасная идеология шикарно годится для того, чтобы выживать под спудом, и еще лучше — чтобы исподволь подтачивать чужую, но сами по себе вы ничего и никому предложить не можете. Это, прости, уже и в Каганате было видно.
    — Каганат дал лучшую медицину и лучшую физику!
    — Ну, не надо, не надо. Все лучшее Каганат давал в чужих средах, а сам по себе очень быстро превратился черт-те во что. {...} Вы безусловные гении, когда надо выживать, потому что еще не пришло время захватывать. Вы тем более гении, когда приходит подходящее время — тогда можно захватить ослабленный организм в считанные часы. Но вы абсолютно бессильны, когда надо предложить ему новую жизненную программу; бессильней вас — только варяги, которые прямо и грубо начинают брать людей пачками, придумывать и разоблачать заговоры, вводить казарму...

*  — А мы? Что плохого делаем тут мы?
    — Вы? Ничего плохого. Вы всегда посильно разрушаете варяжскую государственность, которая, конечно, половину местного народа калечит, но другую половину учит, лечит и спасает от беспредела. Вы подтачиваете ее, как умеете, доводя до того, что народ начинает отчаянно самоистребляться. ... Это вечная черта варягов — в условиях свободы они мочат друг друга. А вы? Вы устроили тут 15 лет беспредела, и что? Где великие свершения и грандиозные завоевания, которыми мы удивили мир? Вы ничего, вообще ничего не можете принести человечеству. Вы гениальные посредники и пиарщики, промоутеры и пересмешники чужих ценностей, вы отлично их перепродаете, разрушаете, низводите и укрощаете, вы даже умеете их интерпретировать, хотя и не без чернокнижия, и переводить на чужие языки, хотя и не без наглой провинциальной отсебятины. Но больше вы не умеете ничего...
    — Ты рассуждаешь, как Гитлер. В точности как он! Ты читал "Застольные разговоры"?
    — Читал, и не один раз. И что такого? На редкость идиотская книга. Не только Гитлер, которым вы всегда отмахиваетесь от любых упреков, — тысячи людей говорили то же самое, только делали из этого разные выводы. Гитлер был маньяк и развязал бойню, другие думали так же и терпели... Мало ли было людей, которые вас не любили и притом не участвовали в погромах? "Протколы мудрецов" тоже чистой воды фальшивка, но это потому, что готовили ее дураки. А если бы кто-нибудь нашел в себе силы прямо написать о вашем захватничестве, о вашей двойной морали, о вашем делении мира на своих и чужих и абсолютной солидарности вне всех критериев...

*  — Да от коренного населения, если тебя это утешит, меня давно тошнит. Меня эта пассивность чертова, неумение распорядиться своей судьбой, идиотская мечтательность — давно уже достали вот как. Ни одному слову верить нельзя, и не потому, что врут, а потому, что сами не понимают, что говорят.

*  — {...} Я должен четко понимать — как вы, например, относитесь к мнению, будто Каганату повредила толерантность? Может, в самом деле не надо бы следовать принципам, которые мы навязываем другим? Вы же отлично знаете, что нас в этом упрекают.
    — Да, знаю. Нас в этом упрекают столько, сколько мы вообще существуем. И не только нас — если помните, любого проповедника прежде всего ругают за то, что он не следует собственному учению.
    — Это-то меня и занимает. Вам не кажется, что боевому духу Каганата сильно повредили все эти дискуссии? Надо ли оставлять территории, вторгаться в Россию, изгонять варяжство?
    — Ни одна дискуссия ничему не вредит. ... Любые запретители вредят боевому духу больше, чем дюжина дискуссий, это азбука демократии.

*  — Вспомните о подвиге Фуфлыгина! — возопил Вова, поднимая палец. Он не мог говорит о Фуфлыгине спокойно. Фуфлыгин в самом деле на короткое время стал в России символом свободной печати.
    — Вова! — не выдержал Эверштейн. — Вы же отлично знаете, что Фуфлыгин замерз по пьяни. Да, нам надо было — стратегически надо, подчеркиваю, — написать о том, что он отважно разоблачил и все такое. Но кого он разоблачал-то, Вова? Он же и спецкором ваши не был, вы сами писали все, что подписывали его именем! Нельзя же так верить всему, что пишешь в собственной газете!

*  — Но... но... — заметался Вова... —— Вы хотите сказать, что у оккупационной власти не будет ошибок? Которые надо разоблачать Гражданскому обществу?
    — Я вас просил не называть эту власть оккупационной, — сказал Эверштейн уже несколько жестче. — Вова, зачем заниматься бесоизгнанием в раю? В раю, Вова, бесов не бывает. Или вы хотите быть святее папы римского? Или думаете, что вы, человек, скажем так, нехазарского происхождения, можете научить хазар соблюдать права человека? Это смешно, Вова, друг мой. Это самонадеянно. Это совершенно, совершенно не нужно. Вы свободны, короче, Вова. У меня еще много дел. ...
    — Но права человека... — сказал Вова совсем тихо.
    — Я теперь соблюдаю права человека! — прикрикнул на него Эверштейн. — Мы, мы теперь гаранты прав человека! Каких вам надо прав, человек вы этакий? Я вас пять лет пою-кормлю! Кто бы вы были без Каганата? Хуже Фуфлыгина были бы вы! А так вас три раза Си-эн-эн показала, когда вы с крыши навернулись и руку сломали! ...

*  Только варяги могли называть интеллигенцией самых нежизнеспособных, несчастных, ипохондрических, годящихся только молоть языками: сравните их с хазарской интеллигенцией, плотной, жовиальной, крикливой, женолюбивой!

*  Ни одна армия мира не любит предателей, даже если пользуется ими; предателя кормят брезгливо, из милости, ибо ни один перебежчик не перебегает по идейным мотивам, нам ли не знать.

*  — Что же вы нам предлагаете? — спросил Эверштейн, чувствуя, что сам этот вопрос — уже поражение.
    — Что? Я не знаю, что вам предложить... Может быть, и им, и вам попробовать взять немного земли и начать работать на самих себя? Но ведь вы не можете жить, никого не захватывая. Это ваша сущность, судьба. Значит, я ничего не могу вам посоветовать.

*  {...} Следующим на прием был у него назначен Паша Звонарев. {...} Паша Звонарев отлично понимал, что ему при хазарах ничего не будет. Раньше он и ему подобные били и насиловали из любви к искусству, а теперь — ради наглядной агитации, да еще и за общечеловеческие деньги; вот, собственно, и вся разница.

*  — А мирровому сообществу, думаешь, теперь без разницы? — подначил Эверштейн.
    — Точно так и думаю-с. Ежели бы оно не так, все мировое сообщество давно бы уже тут кучковалося, нашей землей наслаждалося, трудовым нашим потом питалося. Но поколику мы более никому не надобны, а место наше пропащее, гиблое, то и мировому сообществу до всего тут дела более нет, ему бы с муслимами разобраться. Надоели вы, скажу, всему мировому сообществу по самое не могу, оттого и Каганата вашего никто уже не спонсирует, и нет более никакого Каганата, если начистоту. Ась?
    — И то резон, — легко согласился Эверштейн. — На черта нам теперь Каганат, когда мы на свою землю вернулись?
    — Ну, какая она вам своя, про то мы хорошо знаем, — мрачно заметил Звонарев. — И ты смотри у меня рожа хазарская, не бери на себя много, а то покоцаю. Будешь руководить патриотическим движением — так в тыкву дам, что семечки посыплются. Патриотическое движение есть самочинный порыв народных масс, а не хрен хазарский обрезанный. Понял ли?
    — Как не понять, — слаще сахару осклабился Эверштейн. И вытащил второй кошель.

*  — Я тебе, Петя, всю твою мифологию разложу в пять минут. Любое общество раскалывается на варягов и хазар, любое, в полпинка! ... Потому, Петя, что Бог создал примерно поровну сторонников личности и поклонников общности, и это, к сожалению, как мужиков с бабами — ровно столько, чтобы не пресекся род человеческий. Так вот, во всем мире у людей есть что-то, кроме этого отличия. И только у нас — ничего, потому что мы не нация. А не нация мы, Петя, по милости таких, как ты, жрецов-охранителей, охренителей, сплотившихся в едином строю, чтобы у страны не дай Бог не завелась история. Понял ты, кто такие ваши варяги с хазарами? Это все наши, местные, у которых ничего нету, кроме первичного признака. Воюют члены с дырками, а толку чуть.

*  В умирающих государствах население собирается в изолированные кланы...

*  Сознавать себя и задумываться о происходящем больной может лишь до тех пор, пока страдание его не переходит за некую границу; после того умирание становится его главным делом, и докладывать себе или окружающим о переменах он уже не в силе.

*  Соединение в страну, в сплоченное войско, готовое умереть за абстракцию, мыслимо лишь в империи времен расцвета, и то ненадолго. Когда дело пахнет керосином, и даже не керосином, а гарью, — остаются горстки, у которых все меньше общего...

*  Всякий рэкет, как знает всякий рэкетир, имеет главной целью вовсе не рубку бабок: бабки можно отнять у прохожего, вынуть из сейфа, вытрясти из государства тысячей тонких способов. Рэкет призван показать работяге, кто есть кто; сделать труд из радости — позором, ибо единственной целью такого труда становится прокорм рэкетира; обернуть счастье — унижением, ибо каждый божий день начинается теперь с мысли: о том, что через десять — девять — восемь дней приедет настоящий хозяин, пригнет, рыгнет, с довольным хохотком, выгребет дань и осведомится напоследок, хорошо ли поспевает младшенькая, а то со старшенькой ему уже скучно.

*  Новая хазарская доктрина утверждала, что в новой эре производство товара уходит на второй план (или загоняется в самое глубокое подполье), тогда как главной силой общества становится реклама этого товара и потребление его. Героем считается не тот, кто лучше произвел, но тот, кто больше потребил.

*  — Он, короче, рассказывал ..., что есть такой Руслан Блатский, спонсор православного воинства. Они в Блатске, конечно, не особо разбирают, кто за кого, но он очень в Бога верует. Поэтому спонсирует православное воинство. А Нодари Батумский не верует и спонсирует ЖД. Это у них игра такая... Вроде тотализатора. Но Руслан — он очень уважаемый в православном воинстве...
    — Надо было мне слушать Плоскорылова. Интересные спонсоры у православного воинства...
    — А для вас разве что-нибудь изменится? — простодушно спросил Воронов. — Вы же все равно долг исполняете. Так какая вам разница, на чьи деньги?

*  У настоящего солдата во время перестрелки всегда открывается третий глаз, тогда как у труса слепнут оба.

*  Он совершил главный грех — нарушил тайный уговор, покинул чиновничью касту, сословие государевых людей, куда и впускали туго, а выпускать избегали вовсе. Все верно, он так и предполагал. Тот, кто увидел изнутри главную тайну государства, — никому не смел проговориться об этом. Государственная тайна заключалась в ее отсутствии, и приобщившемуся этой святой тайны, как всякому умирающему не было хода назад. Губернатор был опасен и сам это понимал. Больше того — оставаясь в пределах государственной системы, глядя на вещи изнутри, он и подумать не мог, что государство стояло на пустом месте; но стоило ему взглянуть на систему извне — он тотчас понял, что охранял сундук самой отборной, самой торричеллиевой пустоты и весь смысл сундука был не в содержимом, а в охране. Вот почему власть в России так редко менялась: правитель либо умирал, либо бывал убит подданными, а в единичных случаях, когда смещался живым, — его прятали за семью замками. Поистине русской государственной системе нечего было опасаться: раскрыть ее главный секрет мог бы только тот, кто познал и покинул ее, — а покидали ее только мертвые. Кто же уйдет по доброй воле из единственной сферы, где ничтожество было гарантией всемогущества, а неспособность к осмысленной деятельности — высшей добродетелью? Кто добровольно выскочит из системы, где смысл упразднен, цель отсутствует, а бездеятельность служит залогом процветания?

*  ...он слышал нечто подобное в азиатских странах... те же приставучие грязные люди с сомнительным, а чаще и несомненно гнилым ассортиментом, заученными жалобами, спекуляциями на горе, в котором они сами виноваты и которое давно не считают горем, потому что не видели другой жизни и не выдержали бы ее... Все-таки власть все делала правильно: невозможно их выучить, бессмысленно просвещать, не стоит и лечить — дерево само себя лечит; в лучшем случае обеспечивать работой, в худшем — милостыней.

*  Хазар никогда и ничего не признает своим — потому что имеет право на весь мир и никогда не удовлетворится малой толикой; у нас нет "своей" земли, потому что вся она — наша.

*  Она успела понять, что самое страшное — смотреть на мир глазами брошенного щенка, выгнанного гостя, потерявшегося ребенка; но ведь она всегда знала, что это так. Она вообще всегда все знала, поэтому и удивлялась мало чему. У каждого в душе живет потерявшийся в чужом городе мальчик, потому что никто из нас ни в одном городе не свой.

*  Хозяин 402 кабинета был изысканно вежлив, как все плохо воспитанные люди. Хорошо воспитанный человек разговаривает просто, ему незачем прятать под изысканной вежливостью свою душу, занятую учетом чужих пороков и слабостью.

*  Когда человек не знает, зачем живет, ему трудно понять, где он, а где заговор.

*  — {...} Что хорошего может проистечь из чистого долга?
    — Многое. И потом, я слишком часть видел, что проистекает из его отсутствия...
    — {...} Этот ваш подвиг какое-то время срабатывает, нет слов. Потом копятся ожидания — вы все-таки ждете благодарности, воздаяния, мир вам должен все больше и больше, и кончаете вы тем, что либо начинаете мучить всех подряд, либо кончаете с собой. Нельзя же вечно терпеть из чистого самоуважения — оно с годами раздуется в горб и вас расплющит...

*  — Мотивация у всех своя. В загробные сказки не всякий человек поверит.
    — Да разве я спорю?! — горячо ответил отец Николай. — Очень может быть, что ничего и нет. Если есть — это так, бонус. Я вам больше скажу: очень может быть, что и Бога никакого нет. {...}
    Я вам пытаюсь объяснить свои мотивации, потому что ваши вы и так знаете. Так вот, очень может быть, что Бога нет. Но поскольку без этой гипотезы мир приобретает вовсе уж сиротский и бессмысленный вид, голая смерть, никаких удовольствий — мы полагаем более правильным думать так, как думаете. И знаете, сколько раз уже такое бывало в истории — если вещь красивее выглядит с допущением, то так оно, как правило, и есть.

*  Утрата смысла есть вещь, безусловно, хорошая. В мире, имеющем смысл, нам нечего было бы делать.

*  — Есть вещи, от человеческой воли не зависящие. Они нас не интересуют, как и вся магия, как и все внечеловеческое вообще. Я об этом знаю не больше, чем о строении материи. Что мне вообще материя? Мне она неинтересна. Какое-то роение, мельтешение... До христианства много умели всяких штук. Некоторые архаические общества до сих пор умеют. Предсказания там, исцеления наложением рук... Вот тут подобная ерунда, и очень может быть, что этот ваш рыжий Гуров имеет о ней представление. Но он человек, обычный человек, и потому не совсем там ищет. Это бывает с людьми, предусмотревшими все. Все предусмотрели, а детский какой-нибудь мячик забыли. Объясняется это просто: главная черта дохристианских божеств — ирония. ... И поэтому есть такая важная особенность здешнего мироустройства — обязательный крах тщательно продуманных планов, в которых все учтено.

Дальше...

Дмитрий Быков — ЖД (1/3)

*  Все идет в одно место.
Экклезиаст, 3:20

*  Не каждого расстреливают, хотя в принципе каждый достоин.

*  Пошлость потому и пошлость, что всегда останавливается, не доскребаясь до дна и довольствуясь половинчатостью.

*  — Знаете... Я не принадлежу, конечно, к ЖД, я ни к кому не принадлежу, я всегда немножко сбоку, потому что уже такой у меня характер, испорченный долгим рассеянием. Хазарское неверие мое. Но когда вы вернетесь таки в свою Россию, вы вот на что обратите внимание. Вот ви приезжали сюда. Ви могли пойти к врачу — и у вас не было чувства, что этот врач ненавидит вас. Ви могли подозвать полицейского — и не боялись, что он вас за просто так схватит и отправит в участок, и там отобьет вам почки, и ви кровью будете писить три дня... А когда ви приходите там к врачу — вам с порога внушают мысль о том, что лучше бы ви уже умерли, чем отнимать время у такого занятого человека, у которого на участке еще 50 глухих старух, которые смотрят на него, как на Господа Бога, а он только и думает: хоть бы ви все передохли...

*  Любимый прием всех альтернативщиков: идея внедряется как бредовая, потом ты веришь, потом понимаешь, что только так и могло быть. Любая интерпретация истории верна, 5 пункт "Памятки альтернативщику", которую он же сам вывесил на двери отдела. Пункт раз. Никто не знает, как все было. Пункт два. Все источники в той или иной мере сфальсифицированы. Пункт три. Нет истины, есть лишь ряд асимптотических приближений к ней (Набоков). Пункт четыре. Фоменко и Носовский — дураки, но дело их не пропало. Пункт пятый: смотри выше. Шестой, или главная логическая теорема. Если какое-либо утверждение является верным, то верно и обратное. Седьмой: забудь все прочитанное и марш работать.

*  Любой обиженный немедленно начинает проповедовать свободу.

*  Это и есть ущербность... Когда человек чувствует, что он не стоит настоящей дружбы, он придумывает себе спасение обездоленного. Чтобы обездоленный любил его из благодарности.

*  Когда слишком грустно, уже смешно.

---

*  ... Это во многих отношениях неправильная книга. Я хотел бы написать ее иначе, но не думаю, что это возможно. Мне не так уж важно было написать хорошую книгу. Мне важно было написать то, что я хотел.

*  Громов медлил. Ему не нравилась эта тишина. На войне никогда нельзя действовать по расчету — всегда по наитию.

*  Он понимал священное — или, как он любил говорить, сакральное — значение каждой буквы в уставе. То, что могло неармейскому человеку показаться бессмыслицей, на самом деле бессмыслицей и было, но эта великая тайна не для всех. Могучую системообразующую силу бессмыслицы — ибо все смыслы могут когда-нибудь оказаться неверны, бессмыслица же никогла, — понимали по-настоящему только военные люди...

*  ...война есть непредсказуемое занятие, в котором каждый из нас не может сегодня знать того, что надо было делать вчера.

*  Слаб контрпропагандист, который на вопрос об успехах вероятного противника ... начинал отвечать всерьез и с цифрами. Истинный политрук в ответ на такой вопрос либо заносил солдату звездюлину в грудак, либо — если был брезглив или, подобно Плоскорылову, страдал одышкой — сдавал его в Смерш, где солдату быстро все становилось понятно, ибо перед смертью, говорят, человек сразу все объемлет умом, только не успевает поделиться.

*  Бессмысленно допрашивать тупую деревенщину, изгаляться над крестьянами с их однообразными ответами и полным неумением выкручиваться. Воронов, напротив, извивался ужом. Евдокимов не знал за ним никакой вины и с интересом наблюдал за тем, какую вину придумает сам Воронов. Это было самым увлекательным в работе с интеллигенцией.

*  Непростительная жестокость — убивать человека, уверенного в своей правоте. Прежде чем ставить кого-либо к стенке, следует сделать так, чтобы жертва сама себя приговорила.

*  Не будет ли в высшей степени равновесно, если Калинин за случайный, пусть так, и одиночный выстрел в ногу расплатится закономерным залпом в грудь? В казни ведь важна эстетическая соразмерность, адекватность искупления. "Сим провинился, сим казню, сим очищение свершается, аже кто помилования взыскует — на хер, на хер!" — процитировал он с особенным наслаждением глас осьмый из свода песнопений "Нельзя помиловать".

*  Кается пища, извивается или, напротив, встречает смерть мужественно и достойно — она все равно пища, и никаких оправданий у нее нет. Она, собственно, и не виновата. Злимся ли мы на хлеб? А?

*  Воронову капитан показался приличным, добрым, он любил поговорить с солдатами — Воронову и в голову не могло прийти, что некоторые иереи говорят с солдатами не потому, что любят солдат, а потому что любят поговорить.

*  Святых тайн числом две. Тайна номер один заключается в том, что все происходит на самом деле, в чем некоторые сомневаются. Тайна номер два, она же главная, заключается в том, что истинная цель всякого истинного воина заключается в том, чтобы погибнуть, и путь воина есть путь гибели, а потому, рядовой Воронов, ваше главное предназначение исполнено. Генеральною целью русского офицерства и всего русского воинства является истребление русского солдатства и оставление достойнейших. {...}
    Осознали ли вы, что завтра не только искупаете свою вину, но совершаете высшее свое предназначение? У армии нашей нет никакой иной цели, как только перевод солдата в совершенное состояние. Никто не должен просто жить, понятно вам сие, рядовой Воронов? Жизнь есть мерзостное существование, которое должно быть преодолено. Ни секунды комфорта подлому телу с его низменными запросами, ни секунды напрасного лежания просто так! Солдат долже быть всегда занят, а всегда занят только мертвый солдат. Я поздравляю вас, рядовой Воронов, с тем, что завтра на рассвете вы станете идеальным солдатом!

*  Был такой страх, о котором он не мог рассказать родителям ничего внятного, главный ужас детства, особенно ужасный потому, что им ни с кем нельзя было поделиться: обо всех мы читаем в книгах или разговариваем с другими, но я — это я, и сейчас это я, и вот сейчас я. В каждую следующую секунду ужасное продолжалось, от него не было избавления. Любой кошмар можно вообразить и забыть, но от мысли, что все происходит именно с тобой, некуда было деваться.

*  Перед войной настолько не было смысла ни в какой деятельности, что все, у кого был доступ к компьютерам, либо писали бесконечные и бессмысленные ЖД, либо раскладывали пасьянсы.

*  Просыпаясь утром и глядя на Женьку..., Волохов думал: почему умереть не сейчас? Смерть давно постоянным фоном входила в его мысли — то ли было виновато предчуствие войны, ... то ли он, историк, привык подводить итоги; где гарантия, что умрешь не сегодня? ... В Москве, где давно уже не было никакой жизни, но смерть медлила, — умирать не хотелось, хотелось посмотреть, чем кончится; но тут, рядом с Женькой, — право, хоть и в 28 лет, а не жаль было бы сдохнуть, чтобы не смазывать впечатления.

*  Волохов занимался альтернативкой 12 лет из своих 28 и знал, что никакой истории нет — всякое событие известно в бесчисленных пересказах, и час спустя не поручишься... Было, не было — никогда не поймешь. В зависимости от концепции каждый выделял одни факты и отметал другие.

*  Каждый год проживаешь день рождения и день смерти...

*  Вся стратегия вашей власти применительно к своим людям — полное обесценивание жизни, чтобы на гибель смотрели как на избавление.

*  — ... Куда вам столько?! Откусили больше, чем можете по своим способностям проглотить, — вот и застряло. Потому и нет никакого движения, никакой истории, как здраво рассудил наш общий друг Чаадаев. Или вы тоже считаете его сумасшедшим?
    — Нет, сумасшедшим он не был. У него геморрой был, потому он и смотрел на вещи так мрачно.

*  — Я все эти ночи... и частично дни... пытаюсь тебе втолковать доступными мне способами, что никого, кроме тебя, мне не было бы ужно на свете, ни в моем fucking прошлом, ни в моем fucking будущем. ... Есть вещи, которыми я не распоряжаюсь, есть история, в конце концов... Я не знаю, сколько у нас там — месяцев, лет... Знаю, что все ненадолго, ну и только.

*  В остальном ЖД были очень веселой публикой. Они много танцевали под местную музыку — заразительную и яркую, хотя, на волоховский вкус, несколько однообразную, как однообразна яркость восточного базара. И в этом их "веселитесь!" было тайное знание о том, что чем хуже им будет — тем лучше они потом на этом сыграют; каждая новая беда добавляла аргументов в копилку и усиливала чувство тайной правоты; вместо "радуйтесь!" им следовало бы припевать "злорадуйтесь!". И на лицах их во время танца — страстного, почти ритуального — он читал это же сложное сочетания отчаяния и восторга: так нас! так! о, как вам все это припомнится потом!

*  ... Влияние политолога на политику скукожилось до влияния интерпретатора классики на текст: оболгать еще можем, но изменить — уже никак.

*  Никакое добро нельзя утверждать с той яростью, с какой защищали его в Каганате, и никакая свобода не предполагает такого рабства, какое царило в стане ее защитников.

*  ... Такова была, впрочем, любая национальная фобия — но хазарская казалась особенно ужасной потому, что хазарам, по сути, нечего было инкриминировать. Их история состояла из гонений. С любой нации было за что спросить: с немцев — за тевтонский дух, бюргерство, Первую и Вторую мировую, с русских — за кроваво-пыточную историю с привычным вывихом массовых самоистреблений; с англичан, итальянцев, греков — со всех было за что спрашивать, и лишь хазары, лишенные собственной государственности, не были замечены ни в массовых самоистреблениях, ни в кровавых походах на соседские земли. В том и ужас, что они ничего не сделали — только давали деньги в рост, врачевали, адвокатствовали в судах да благодетельствовали человечеству великими изобретениями. Отсюда были все байки про кровавые жертвоприношения и мировое правительство: поймать за руку хоть на чем-то. Нет, они только бедствовали, кротко снося гонения, ответив лишь арабам, и то в последние годы, когда у них завелась собственная крошечная государственность. Хазар истребляли все — бессильные, однако, не то что истребить, а хотя бы ослабить. Они знай себе перемигивались и причитали, и причитания их всякий раз готовы были перейти в песнь торжества — вот почему самые ликующие их песнопения были так заунывны, а самые скорбные так подспудно радостны. Не было ничего победительней и неуязвимей, чем их подчеркнутая, прорекламированная беззащитность.

*  — Ну... Ты лучше мне не пиши, наверное...
    — А чего писать? — Ей, в отличие от него, спокойствие давалось легко. — Разве что-нибудь непонятно? Пишут знаешь когда? Когда отношения недовыяснены. У нас с тобой все понятно, даже обидно. Ты любишь меня, я люблю тебя, это навсегда. Лично я сразу поняла. Правда, жуть?

*  Ни один начальник в России не желал помочь подчиненному, ибо ничто, кроме страха, не могло заставить подчиненного трудиться на такую харю и в таких условиях. Любой стимул, кроме ужаса, отсутствовал, — ибо все заработанное либо немедленно отбиралось, либо обесценивалось унижениями, которые пришлось претерпеть.
    Штука в том и заключалась, что работать никому не хотелось. Те немногие, для кого это было потребностью, считались идиотами и возбуждали в лучшем случае сочувствие, а в худшем ненависть... Всякая работа была работой на дядю, никто ничего не делал для себя — и это было первым признаком жизни в захваченной стране...
    Никто в России не чувствовал своей ни землю, ни квартиру, ни женщину. Все могло быть отнято в любой момент, и в глубине души никто не удивился бы такому исходу. {...}
    ...можно было еще оспорить предположение насчет хазарских прав на Россию, отыскать источники, опровергнуть домыслы, но никто не мог объяснить, почему задачей любой русской власти, вне зависимости от ее происхождения, характера и продолжительности, было в первую голову уничтожение собственного народа, и уж потом все остальное, не более конструктивное. Именем народа совершались революции, начинавшие с масштабных истреблений, и реформы, превращавшиеся в гекатомбы; народ уничтожали закрепощениями и свободами, нищетой и шальным богатством, — и все при прямом соучастии самого народа, не без мазохистской готовности кидавшегося в новые и новые затеи, лишь бы оборвать это невыносимое насильственное существование.
    Эта ненависть к жизни, к ее продолжению, к робкой, рабской надежде как можно дальше влачить тоскливую неволю в России прежде всего обнаруживалась в повадках трех главных воспитателей и утешителей человека: священников, врачей и учителей.

*  Каждый в России самоутверждался и ничего другого, в сущности, не делал. Самоутверждались на дороге, в очереди, на парковке, — о работе и семье нечего и говорить: каждый стремился доказать, что он лучше, словно избывая давнюю травму, несмываемый позор, напоминание о собственной рабской природе или страшном историческом поражении.

*  Русский террор причудливым образом нарастал снизу, по первому толчку: стоило власти убить или убрать десятерых, как народ начинал самоистребляться сотнями. Первый же арест заговорщика порождал лавину доносов о том, что все — заговорщики; {...}

*  Земля, которую захватили, сама диктовала захватчикам воспроизведение одного и того же убийственного стереотипа. Можно было уничтожить все коренное население, сжечь его памятники, забыть письменность, можно было огнем и мечом выморить или выгнать всех, до последнего человека, — но посмертная месть несчастных жителей заключалась в том, что захватчики уже не могли остановиться: они начинали колонизировать сами себя, безжалостно угнетая всех, кто умел работать, и возвышая исключительно тех, кто умел убивать. ...в захваченной россами Хазарии хазаром становился любой, кого стоило называть человеком, а гордое право называться русским доставалось тому, кто первернствовал по части жестокости и бездарности.

*  У захваченной страны нет линейной истории. Население ее привыкло жить в уютной и попустительской исторической безответственности. ... Ни одно русское преобразование, будь оно революционным или реформаторским, не могло дойти до конца, потому что логическим концом было бы изгнание из России русских — а они держались за эту землю крепко. {...}
    Примерно раз в век, в начале столетнего цикла, случалась очередная революция, не ведущая ни к чему... Вслед за революцией наступал заморозок, вслед за ним — легкое послабление для выпуска пара, называемое "оттепелью". После режим впадал в маразм, и никакого способа преобразовать его, кроме революции, не было... Всякая новая революция отбрасывала страну на полвека назад, отнимала немногие завоевания и губила тех, чьим именем затевалась, после чего новое закрепощение порождало новых правителей и протестантов, — протестанты взрослели и умнели, правители старели и тупели, власть падала, протестанты в хаосе вымирали с голоду, и новый тиран на руинах прежнего противостояния запускал часы по новому кругу.

*  ... Странное дело — вместо законного отвращения к родине он почувствовал к ней необъяснимую жалость. Казалось бы, самым правильным выходом из ситуации было немедленно взять сторону ЖД, помочь им вернуть эту земелю ... и устремиться вместе с ними по новому пути. Волохов, однако, чувствовал себя русским и ничего не мог с этим поделать.

*  Жители России чувствовали единственную панацею и всегда втайне желали сорваться с места — кочевники, беженцы, строители, подниматели целины и открыватели нехоженых земель бороздили страну во всех направлениях, зная, что стоит закрепиться, как у них тут же отберут работу и свободу; рабство не зря называлось в России прикреплением к земле — земля была чужая, и только дорога всегда своя.

*  Трус боится до опасности, храбрец — после.

*  Губернатор понятия не имел, как выбить у нее из головы идиотский предрассудок насчет завоевателей и коренного населения. Он отлично знал, что население всегда завоевывает само себя и выдумывает бесчисленные оправдания, изобретая внешнего врага. Прием, известный любому психологу: персонификация собственной вины.

*  — Ваша работа — она вся без смысла. Вот работаешь ты. Я же вижу — работаешь. За столом сидишь, глаза портишь. Бумаги перекладываешь, как большой. А толку?
    Губернатор знал, что от его работы нет никакого особенного толку, но знал и то, что он государственный человек. Способность работать в отсутствии смысла как раз и была главной особенностью русского государственника, слова "государственное" и "бессмысленное" выступали синонимами, это было азбукой для всякого чиновника на известной степени умственного развития... Само понятие смысла пришло из позитивизма, из французского просвещения, считалось подлым хазарским порождением — да им, в сущности, и было. Истинно русскому чиновнику не полагалось задумываться о причинах и целях — и чем бесцельнее, бессмысленнее было дело, тем с большим жаром чиновник отдавался ему. {...} Истинное величие, граничащее с героизмом, было именно в том, чтобы во времена всеобщего упадка вдумчиво заботиться о вещах, лишенных смысла; высшая военная доблесть не в том, чтобы точно рассчитать атаку и сберечь максимум людей, а в том, чтобы отважно положить всех. {...} Местные государственники отрицали саму идею рационализма: государственный муж постигает необходимость интуитивно. Именно поэтому государство на переломах своей истории позволяло себе заниматься литературой, или там благозвучием в музыке. Павел Первый лично регламентировал, на какую сторону закладывать известный орган, когда лосины надевались в обтяжку... Вопрос "зачем?" да "на что?" был особенно любим коренным населением: лишь бы ничего не делать! Нет, работа, только работа, без цели и смысла, труд ради труда, сугубое монастырское послушание — вот основа северной, истинной государственности.

*  Хазары вечно отстаивали свободу — хотя это почти всегда была свобода подыхать голодной смертью; северяне отстаивали долг — хотя это всегда был долг подыхать за других...

*  Во всяком триллере страшно не тогда, когда убивают, — это бы полбеды, жанр такой, — но когда убивают неумело. Страшно не просто получить письмо, написанное кровью, — но письмо детским почерком, с грамматическими ошибками.

*  Во дни, когда нефть стоила по 70 долларов за баррель, у страны постепенно начало появляться все, что она, в силу хамской и рабской своей природы, считала настоящими признаками свободы. Первым таким признаком она объявила стабильность и довольство, тогда как стабильность — первый признак гибели, остановка сердца; счастливые общества не бывают стабильны — они стремительно, бурно развиваются. Главное же — {...} стабильность эта достигается ценой активизации худших качеств населения и отказа от всего лучшего, на что оно способно. Каждый {...} обязан был ориентироваться на посредственность, работать вполсилы, душить в себе интеллект, что отлично удавалось при помощи {...} телевизора, — потому что любое сильное государственное решение или даже талантливая книга уже означали бы дестабилизацию.

*  — У вас не было никакого обыска. У вас было рядовое, это, рутинное розыскное мероприятие.
    Им все казалось, что, если они переименуют серьезную вещь, она сделается несерьезной: контртеррористическая операция, локальный конфликт, снижение жизненного уровня...

*  Заткнись, сказал он себе. Любой обиженный немедленно начинает проповедовать свободу. Я не дам допустить сюда свободу, я не допущу ее даже в свое сознание. Я ненавижу этот ЖДовский фантом. Два главных врага человека — свобода и простота. Я не дам ничего упростить, не дам отменить ни одного ритуала, ни на секунду не ослаблю самодисциплины, ибо свобода начинает с того, что упраздняет порядок, чтобы на его место водрузить произвол.

*  Анька, однако, знала, что в принципе отца прошибить можно — если, во-первых, правильно выбирать моменты для атак, а во-вторых, не терять настойчивости. Большинство детей быстро забывают о своих просьбах и после первого родительского отказа начинают хотеть чего-нибудь другого...

*  — А у вас другой язык?
    — Немножко другой. Почти как обычный, только слова иначе стоят.
    — Это как же?
    — Ну, вот так: "Людей так много, что существовать необязательно — без того найдется кому сделать необходимое и достойное".

*  Говорили, что именно ЖД и изобрели этот отвратительный миф. В школе всегда учили, что флогистона не бывает; химичка подробно объяснила, что флогистон — вражеская выдумка, что формула его содержит множество ошибок и что никаких универсальных горючих веществ, которые могли бы заменить нефть, нет в природе. Однако враги России как-то так умудрились поставить дело, что на выдуманном газе работала вся мировая промышленность.

*  — А... чем все кончится?
    — Да, ничем, как обычно. Вы же знаете, тут при всяком ужесточении бывает большая война. Или небольшая, неважно.

Дальше...

Евгений Гришковец — Планка. Рассказы

• Другие-1, 2, 3
• Лечебная сила сна

Другие-1, 2, 3

*  Я совсем не хочу описывать полгода муштры, а главное, унижений. Это скучно и без подробностей не обойтись. Так что не буду об этом. К тому же за эти полгода не случилось особых открытий, кроме того, что выяснилось, что привыкнуть можно ко многому, даже если очень не хочется привыкать. Ещё открылись очень простые, если не сказать, подлые свойства моей собственной натуры, свойства, которые между тем, помогали переносить унижения и, если хотите, помогали выжить.

*  Весь мой организм привык к быстрому просыпанию в шесть утра, руки и даже пальцы привыкли к каждой пуговице грубой матросской формы, тело привыкло ко сну в любой позе, а сознание привыкло к тому, что у меня нет имени, и забыло, как это можно жить... Просто жить. Но в то же время весь я, весь мой организм и сознание чего-то хотели. Чего-то другого... И там, на перроне станции "Совгавань сортировочная" стало выясняться, что то, чего хочется, наверное скоро не сбудется...

~  Как будто про себя читаю...

---

*  Я попал служить на флот. Так уж случилось. Сразу же меня отправили в учебный отряд ("учебку") Тихоокеанского флота, чтобы изучить военную специальность. Полгода я должен был изучать торпеды, глубинные бомбы и другое грозное оружие, чтобы потом попасть на корабль уже специалистом. Но эти полгода ушли на корявые строевые занятия, на унижения, усталость и постоянное желание спать. Эти полгода нужны были флоту, чтобы я забыл своё имя, забыл, что есть разные, ничем не обоснованные мысли, желания и настроения. Наверное это обычное дело... Но было плохо. Очень плохо было мне. И я забыл, как я жил до начала военной моей жизни. Нет! Я конечно помнил свою жизнь и помнил, что я делал. Этого я забыть не мог. Но я также не мог вспомнить, как я жил. Помнил, что жил, но как, не помнил.

*  Это были те самые "покупатели". Как правило, это был офицер и пара старшин или матросов. Они были совсем не такие, как те офицеры и старшины, которые затесались в учебные кадровые команды. Это какими нужно быть людьми, чтобы желать служить в учебке, с удовольствием мучить и наблюдать ужасы первых дней службы совсем юных людей. Кем надо быть, чтобы носить морскую форму и не стремиться попасть на корабль?

*  Нас почти не учили нашим военным специальностям, но за полгода мы хорошо уяснили, что лучше помалкивать. И, если есть возможность молчать, то надо молчать до последнего!

*  Нашли койку. Простыни пообещали на следующий день. Потом повели показывать где гальюн (в смысле, туалет). Я стоял в гальюне и смотрел на то место, куда буду ежедневно и по нескольку раз ходить, скорее всего, буду его много раз чистить и мыть, проведу в этом месте много времени. Мне этого очень остро не захотелось!

*  Мне вдруг cтало скучно, как-то нестерпимо скучно, даже пропало желание помыться, смыть грязь дороги и пот. Было ясно, что я скоро всё это узнаю, запомню и буду, наверное, не хуже других. Не хуже других! Но мне так отчётливо вдруг этого не захотелось. Впереди были два с половиной года. Но они казались бесконечными. Я почувствовал, что это всё навсегда. И даже не корабль и служба... А всё это... Всё это... Жизнь, наполненная какими-то обязанностями, занятиями, делами и людьми. Мне нужно будет жить среди и вместе со всеми людьми. Почему я раньше делал это и жил среди людей, но никогда не думал, что мне приходится это делать. А этот корабль, эту форму, которую я ношу, эту еду, которую я ем, правила, уставы, законы и даже слова придумали другие люди. А они ведь другие. Они другие! Они даже не то, что не такие, как я, они просто не я! И так было и так будет. Так я и буду жить...

*  — Ну чё? Не спи, замёрзнешь! — сказал, подтолкнув меня в спину, тот самый плечистый парень, который заступился за нас. — Не ссы, привыкнешь. Ты, главное, всё делай быстро и думай! Будешь думать и успевать — тебя зауважают. А чего ещё надо? Давай, иди спать. Завтра тебе никто сопли вытирать не будет. Ну, а если чё-то непонятно, ты спрашивай. Давай, не шароёбься здесь, — и он ловко скользнул вниз по трапу и скрылся.

*  По субботам давали котлеты. Только по субботам и только в обед! Котлеты выдавались по одной на каждого члена экипажа в независимости от выслуги лет. Котлеты были большие, плоские и состояли из толстого слоя жирной хрустящей панировки, хлеба и мелко перемолотых жил, хрящей и еще неведомо чего, лучше было не знать, не догадываться и не думать! То есть, котлеты были очень вкусные. Их ждали всю неделю.

*  Тот эпизод вдруг открыл мне на многое глаза, успокоил меня и, если хотите, примирил с военной моей жизнью и военными, да и не только с военными людьми. Мне открылось тогда, что мудрость может скрываться там, где её ожидать не приходится. И ещё то, что везде, во всём и в каждом, казалось бы до конца изученном, понятом и классифицированном явлении и человеке, может открываться та бездонная глубина, которая не пугает, а заставляет стоять перед ней изумленным и счастливым от того, что такая глубина открылась и она прекрасна.

*  — Может быть тебе ещё и на спину насрать?

*  — Товарищ мичман, дайте мыла земляничного, ну устал я уже хозяйственным мылом голову мыть, — канючил какой-нибудь матросик.
    — Хозяйственным мылом мыться хорошо, — отвечал боцман, — его крысы жрут. Они дрянь жрать не станут.

*  К часу дня мы были в посёлке. Не хочу описывать этот посёлок. Тот, кто знает отдаленные от цивилизации посёлки, в которых в основном живут разнообразные военные и печальные гражданские лица, он может себе этот посёлок представить. Типичный такой посёлок. А тот, кто не знает, тот не сможет представить себе этот ужас и безысходность. Не сможет, сколько бы я это не описывал.

*  Я помнил, как в первый год службы хотелось сладкого. Хотелось так, как в детстве не хотелось.

*  Отчего-то стало совсем спокойно и ещё стало наплевать накажут меня или нет. Да кто они такие все, чтобы меня наказывать?! Какая мне разница, что они обо мне думают и говорят. Я не должен на них обижаться. Если я стану на них обижаться, значит мне не безразлично то, что обо мне думают офицеры и наш старпом. А если они мне не безразличны, значит я такой же, как они?! Нет, я другой, я не такой! Мне безразлично, а значит, меня они обидеть не могут. Мне будет не обидно, мне будет всё равно.

Лечебная сила сна

*  А Вадик любил свою работу, он даже был фанатом своей работы. Правда, он про неё практически никому не рассказывал. Не по причине секретности, а по той причине, что когда он начинал про неё рассказывать кому-нибудь, рассказывал подробно и увлеченно. От этого люди быстро мрачнели, старались Вадика отвлечь какой-то другой темой, или говорили, что им нужно срочно позвонить. А если кто-то из вежливости и уважения все-таки слушал, то очень скоро начинал зевать и отвлекаться.

*  ...этот будильник он ненавидел и поэтому просыпался.
    Просыпался и жил. Жил так, что научился все делать на ходу. Вадик убедился, что на ходу можно поесть, попить, можно читать на ходу, и даже учиться можно на ходу. На ходу можно быстренько одеться и обуться, в смысле, выбрать и купить себе одежду и обувь, можно работать на ходу и по ходу. Можно общаться на ходу, и даже очень важные вещи можно обсудить и выяснить на ходу. На ходу можно думать, и принимать существенные, а иногда даже важнейшие решения. Он даже понял, что возможен секс на ходу. Такой вполне нормальный секс. Вот только выспаться на ходу невозможно. Вздремнуть, прикорнуть, забыться сном можно, но выспаться нельзя. Выспаться! Тут нужна масса условий: от качества подушки, до полного душевного равновесия.

Кадзуо Исигуро — Остаток дня

*  Разрешите выдвинуть такой постулат: решающим компонентом "достоинства" является способность дворецкого никогда не расставаться со своим профессиональным лицом. Дворецкие меньшего калибра по самому ничтожному поводу сменяют свой профессиональный облик на индивидуальный. Для них быть дворецким все равно что выступать в пантомиме; легкий толчок, ничтожная зацепка — и маска спадает, обнажая подлинное лицо актера. Великие дворецкие тем и велики, что способны сживаться со своим профессиональным лицом, срастаться с ним намертво; их не могут потрясти никакие внешние обстоятельства, сколь бы внезапными, тревожными и досадными ни были эти последние. Для великих дворецких профессиональный облик — то же, что для порядочного джентльмена костюм: он не даст ни бандитам, ни стихиям сорвать его с себя на людях, а разоблачится тогда и только тогда, когда сам того пожелает, и непременно без свидетелей. В этом, как я говорю, и состоит "достоинство".

*  Всем нам когда-то приходит срок уходить на покой. Вы на меня посмотрите — никаких забот с того самого дня, как уволился с должности. Согласен, и я и вы — далеко не первой молодости, но нужно глядеть вперед. Нужно радоваться жизни. Вечер — лучшее время суток. Кончился долгий рабочий день, можно отдыхать и радоваться жизни. Вот как я на это гляжу. Да вы любого спросите — услышите то же самое. Вечер — лучшее время суток.

---

*  Как многие коллеги, я, естественно, питаю неприязнь к основательным изменениям в заведенном порядке. Но в отличие от некоторых не вижу ничего хорошего и в приверженности традиции ради нее самой. В век электричества и современных отопительных систем нет ровным счетом никакой нужды держать столько слуг, сколько требовалось всего одно поколение назад. Больше того, я давно пришел к выводу, что раздувание служебного штата только ради поддержания традиции — а это ведет к тому, что избыток свободного времени развращает слуг, — является существенной причиной резкого падения уровня профессиональных стандартов.

*  Боюсь, однако, что в стремлении добиться поддержки у миссис Клементс и горничных я, видимо, не оценил столь же трезво свои собственные возможности; хотя опыт и привычная предусмотрительность в подобных делах не позволили мне брать на себя сверх того, что я был в состоянии выполнить, я, вероятно, проявил небрежность и не предусмотрел для себя запаса свободного времени. Неудивительно поэтому, что на протяжении семи с лишним месяцев эта оплошность заявляет о себе мелкими, однако красноречивыми просчетами. Одним словом, я пришел к выводу, что все объясняется очень просто: я взвалил на себя слишком много.    Вы, пожалуй, удивитесь, как я мог не заметить столь очевидной оплошности при распределении обязанностей. Согласитесь, однако, что подобные вещи не редкость, если долго и упорно думаешь об одном и том же... истина открывается лишь тогда, когда на нее совершенно случайно наталкивают посторонние обстоятельства.

*  По моим наблюдениям последних месяцев мистер Фаррадей не принадлежит к джентльменам, склонным к проявлению самого неприятного из свойств, которое только может быть у хозяина, — непоследовательности.

*  Не будет натяжкой сказать, что наше поколение воспринимало мир не как лестницу, а скорее как колесо. Я, пожалуй, разверну эту метафору.
    Мне кажется, наше поколение впервые осознало то, что ускользнуло от внимания всех предшествующих, а именно: великие решения, затрагивающие судьбы мира, в действительности принимаются отнюдь не в залах народных собраний и не за те несколько дней, какие международная конференция работает на глазах у публики и прессы. Скорее, настоящие споры ведутся, а жизненно важные решения принимаются за закрытыми дверями в тишине великих домов этой страны. То, что устраивают публично с такой помпой и церемониями, зачастую венчает собой или всего лишь ратифицирует договоренности, к которым неделями, если не месяцами приближались за стенами этих домов. Для нас, таким образом, мир был подобен вращающемуся колесу, а великие дома — его ступице, и их непререкаемые решения, исходя из центра, распространялись на всех, равно на богатых и бедных, что вокруг них вращались. Те из нас, кто не был лишен профессионального честолюбия, стремились по мере сил пробиться к этой ступице. Ибо наше поколение, как я уже говорил, было поколением идеалистов, для которых вопрос заключался не только в том, с каким блеском, но и — ради чего использовать свое мастерство. Каждый из нас в глубине души мечтал внести и свою скромную лепту в созидание лучшего мира и понимал, что с профессиональной точки зрения самый надежный способ добиться этого — служить великим людям современности, тем, кому вверена судьба цивилизации.

*  Служба в истинно великих домах — подлинно необходимое предварительное условие "величия".
   "Великим", конечно же, может быть лишь такой дворецкий, который, сославшись на долгие годы службы, имеет право сказать, что поставил свои способности на службу великому человеку, а тем самым — и человечеству.

*  Остроумные ответы бывают опасны. По самой своей природе остроумный ответ не оставляет времени продумать все многообразие возможных последствий — с ним не приходится медлить, и человек, не имеющий в этом отношении нужных навыков и опыта, серьезно рискует ляпнуть что-нибудь несусветное.

*  Дворецкие один за другим похвалялись, будто изобрели методики чистки, оставляющие мистера Маршалла далеко позади, — методики, вокруг которых они устраивали много шума, пряча их от чужих глаз, словно французские кулинары — свои рецепты. Но я и сейчас, и тогда был уверен, что разного рода сложные таинственные манипуляции, каковые практиковались дворецкими типа мистера Джека Нейборса, заметного результата вообще не давали, а если и давали, то самый ничтожный... Что до меня, то я решил проблему довольно просто: хороший состав и неусыпный надзор.

*  Отдельные представители нашей профессии считают в конечном итоге малосущественным, какому именно хозяину служить; по их мнению, распространенный в нашем поколении вид идеализма, то есть убеждение, что дворецкие должны стремиться служить тем великим людям, кто работает на благо человечества, — всего лишь высокопарная болтовня, далекая от реальной жизни. Примечательно, что лица, высказывающиеся в этом скептическом духе, неизменно оказываются самыми заурядными в профессиональном отношении; это те, кто понимает: им самим не дано дослужиться до видного положения, и поэтому стремится низвести других до своего уровня. Стало быть, едва ли возникнет желание принимать их взгляды всерьез. Однако же все равно приятно, когда можешь, опираясь на собственный опыт, привести примеры, ярко высвечивающие всю глубину их заблуждения. Разумеется, хозяину стремишься исправно служить все время... Но я хочу сказать, что именно подобные случаи со временем начинают неопровержимо свидетельствовать о том, что дворецкому выпала честь исполнять свои профессиональные обязанности там, где вершились великие дела. И тогда, как мне кажется, можно испытывать законное удовлетворение, недоступное тем, кто согласен служить заурядным хозяевам, — удовлетворение от того, что можешь с известным правом сказать: твои труды явились пусть весьма скромным, но все же вкладом в движение исторического процесса.

*  Стоит задним числом углубиться в поиски таких вот "поворотных пунктов", как они начинают мерещиться на каждом шагу. ...
    ...что это за смысл бесконечно рассуждать, что бы случилось, если б тогда-то и тогда-то все вышло по-другому? Эдак, вероятно, недолго себя и до беспамятства довести. Во всяком случае, можно сколь угодно рассуждать о "поворотных пунктах", но распознать такие мгновения, разумеется, можно только в прошлом, не в настоящем. Естественно, когда сегодня возвращаешься мыслью к тем давним событиям, они и вправду могут показаться решающими, драгоценными минутами жизни; но тогда представление о них, конечно же, было другое. Тогда уж, скорее, казалось, что впереди — бесконечная череда дней, месяцев, лет, чтобы разобраться во всех сложностях... что в будущем еще подвернется масса возможностей устранить последствия того или иного недопонимания. Ничто, решительно ничто не указывало тогда, что столь незначительные, казалось бы, происшествия вовек обрекут безнадежности все мечты и надежды.

*  Долг дворецкого — образцово служить, а не соваться в дела государственной важности. Ведь это же факт, что столь великие дела всегда будут выше нашего с вами разумения, и тем из нас, кто хочет оставить след в жизни, нужно понять, что лучший способ добиться этого — сосредоточиться на собственной деятельности, то есть отдавать все силы наилучшему обслуживанию тех благородных джентльменов, от которых по настоящему зависят судьбы цивилизации. Казалось бы, это самоочевидно, но сразу приходят на память многочисленные примеры, когда дворецкие, по крайней мере какое-то время, думали совсем по-другому. ... Я имею в виду бытовавшее среди лиц нашей профессии частное мнение о том, что всякому дворецкому с серьезными устремлениями следует вменить себе в обязанность все время переоценивать хозяина, критически изучая побудительные мотивы его действий и вникая в скрытый смысл его взглядов. Только так, согласно этой теории, дворецкий обретает уверенность, что его профессиональные способности служат достойной цели. Хотя идеализм, содержащийся в такой аргументации, и вызывает определенное сочувствие, не приходится сомневаться в том, что она ... есть прямое следствие неверного хода мысли. Стоит обратиться к примеру тех дворецких, которые попытались воплотить в жизнь эти рекомендации, и мы увидим, что профессионально — а некоторых из них ожидала весьма многообещающая карьера, — они так и не выросли, и только по этой самой причине. Я лично знавал, по крайней мере, двух из числа таких — люди отнюдь не бездарные, они меняли одного хозяина за другим, в каждом разочаровывались, ни у кого не задерживались — и в конце концов след их пропал. Удивляться этому не приходится. Ибо в реальной жизни критическое отношение к хозяину и образцовая служба просто несовместимы. Тут сложность даже не в том, что на нашем высоком уровне невозможно соответствовать многообразным служебным требованиям, если все время отвлекаешься на такие наблюдения; важнее другое – дворецкий, постоянно стремящийся выработать собственные "твердые взгляды" на дела своего хозяина, непременно утрачивает одно принципиальное качество, необходимое каждому стоящему профессионалу: преданность. Прошу понять меня правильно — я не имею и виду ту бессмысленную "преданность", на отсутствие коей любят пенять бездарные хозяева, когда не способны удержать на службе профессионала высокого класса. Больше того, я последним стану защищать неразборчивую преданность в отношении всякой дамы или всякого джентльмена, к которым доводится временно поступить в услужение. Тем не менее, если дворецкий хочет представлять собой хоть какую-то ценность, не важно, для кого или для чего, обязательно наступает время, когда он должен остановиться и сказать самому себе: "Этот хозяин олицетворяет все, что я считаю благородным и достойным восхищения. Отныне я всего себя отдаю ему в услужение". Такова разумная преданность. Так что же в ней "недостойного"? Просто напросто, признаешь истину, которую нельзя не признать: таким, как мы с вами, никогда не постичь огромных проблем современного мира, а поэтому лучше всего безоглядно положиться на такого хозяина, которого мы считаем достойным и мудрым, и честно и беззаветно служить ему по мере сил.

*  — Он меня убеждал, что у жителей Москома твердые взгляды на различные проблемы огромнейшей важности.
    — Ага, понятно. Это на него похоже. Вы, вероятно, догадались, что все это чушь. Гарри только тем и занят, что пытается каждого перетянуть на свою сторону. Но дело в том, что людям живется лучше, если их оставить в покое.
    — Простите за вопрос, сэр, но следует ли понимать вас так, что к мистеру Смиту относятся как к фигуре в некотором смысле комической?
    — Хм-м. Да нет, это, пожалуй, будет уж слишком. У здешнего люда есть известные политические убеждения. Они считают, что обязаны иметь твёрдые взгляды на то да на это, как призывает их Гарри. Но, в сущности, они ничем не отличаются от других и так же хотят спокойной жизни. У Гарри полно идей, как изменить и это, и то, но на самом деле радикальные перемены никому в деревне не нужны, даже если жителям и будет от них какая-то польза. Местные хотят, чтобы их оставили в покое, позволили жить себе тихо и мирно. Не хотят они, чтобы к ним приставали со всякими проблемами.

*  Может, стоит прислушаться к его совету — перестать все время оглядываться на прошлое, научиться смотреть в будущее с надеждой и постараться как можно лучше использовать дарованный мне остаток дня? В конце концов, много ли проку от постоянных оглядок на прошлое и сожалений, что жизнь сложилась не совсем так, как нам бы хотелось? Ведь таким, как мы с вами, не уйти от суровой правды: наш единственный выбор — полностью передоверить свою судьбу тем выдающимся джентльменам, кто, пребывая у ступицы всемирного колеса, берет нас в услуженье. Какой смысл слишком тревожиться о том, что можно, а чего нельзя было бы сделать, чтобы самому распорядиться собственной жизнью? Безусловно, достаточно и того, что мы с вами хотя бы стремимся внести наш маленький вклад и надеемся, что его сочтут искренним и полезным. И если некоторые из нас готовы многим пожертвовать во имя таких устремлений, это уже само по себе, независимо от конечного результата, дает основания для удовлетворения и гордости.

*  Когда за столом двое... безумно тяжело добиться равновесия между расторопностью и незаметностью, которое так важно для хорошего обслуживания.

*  ... В реальной жизни критическое отношение к хозяину и образцовая служба просто несовместимы.

Нил Стивенсон — Зодиак

*  — Принцип Сэнгеймона. Чем проще молекула, тем лучше наркотик. А значит, самый лучший наркотик — кислород. Всего два атома. За ним следом — закись азота: всего три. Дальше этанол — девять. Ну а потом уже хрень с уймой атомов.
   — И что?
   — Атомы — как люди. Если соберутся кучей, никогда не знаешь, что выкинут.

*  Я не так уж горжусь своими умениями. Но деньги за это беру.

*  Способность к рациональному мышлению встречается довольно редко — даже в престижных учебных заведениях. Мы живем в эпоху телевидения, и люди мыслят образами с экрана.

*  Не люблю швейные машинки. Не понимаю, как игла с проходящей через кончик ниткой может переплести эту нитку с другой, втыкаясь в крошечную шпульку. Это противно природе и выводит меня из себя.

*  В энный раз за свою карьеру я задумался, не обзавестись ли пушкой. Но огнестрельное оружие ненадежно, и из него трудно целиться.

*  Единственный способ не утратить знание — пускать его в дело.

*  От пребывания в офисе у меня всегда мурашки по коже. Слишком много доброго веселья. Слишком много тонкой шерсти, кондиционированного воздуха, посредственного кофе, флюоресцентных ламп, губной помады, запаха нового ковролина и треклятых отксеренных комиксов по стенам. Мне хотелось крикнуть: "Картинка Гарри Ларсона на двери еще не делает вас интересными людьми!"

---

*  Одна из проблем общения со мной в том, что любую тему я могу превратить в страшилку про токсины. Я потерял работу и двух подружек, в неподходящий момент зачитав вслух и снабдив своими комментариями список ингредиентов на наклейке.

*  А ведь я даже не сказал ему всей правды. На самом деле дрянь, извергавшаяся из трубы "Баско", была в сотни тысяч раз более концентрированной, чем разрешено законом. Разница между рН-13 и рН-8 — пять, а это значит, что рН-13 — это десять в пятой степени, то есть щелочи там в сто тысяч раз больше, чем в рН-8. Такое случается сплошь и рядом. Назови людям большие цифры, и, сколько бы дипломов ты ни повесил на стену, они отмахнутся от тебя как от дешевого паникера. Трудно даже заставить людей поверить, как часто нарушаются законы об охране окружающей среды. Но если я говорю "вдвое больше предельно допустимой концентрации", они могут возмущаться без опаски.

*  — Никогда не мог понять, почему люди спрашивают или объясняют, как проехать. На то ведь карты придуманы.
   — Найди место на карте и всегда сможешь туда добраться. А попытаешься следовать чьим-то бестолковым указаниям, то, как только потеряешься, тебе хана.

*  Старые продавцы по опыту знают: ничто в хозяйственном не покупается по номинальному своему назначению. Ты покупаешь вещь, сделанную для одного, и используешь ее для другого.

*  — В подвесных моторах разбираетесь? — спросил я для завязывания мужской дружбы.

*  Нет никаких побудительных причин поддерживать порядок на свалке...

*  У всех нас долг перед собственным телом, и рано или поздно по нему придется платить. Сигареты или работа на химзаводе раздувают этот долг до небес. У Тани он был совсем крошечный, и когда она поняла, что смотрит на ПХБ, растирает его по коже, втягивает с воздухом в легкие, то, наверное, почувствовала, как разом псу под хвост пошла вся ее осторожность. Диета из соевого творога и овощей, воздержание от табака и алкоголя — все насмарку. Внезапно она оказалась в одной лодке с теми, кто вгоняет себе в вену шприц.

*  Из лаборатории мир видится намного сложнее, чем на аккуратненьких схемах, какие себе рисуешь.

*  Нет ничего смешнее, чем ехать за тем, кому приказали за тобой следить.

*  {...} Случались вещи и постраннее. Если мыслишь рационально и научно, нужно учитывать, что результаты твоего опыта могут пойти псу под хвост из-за самых идиотских случайностей. Вот почему ученые берут уйму проб и перепроверяют свои выкладки прежде, чем их опубликовать.

*  Остаток дня я провел за написанием писем и пресс-релизов, в которых разоблачал таких, как Смирнофф и его кумир Бун, и объяснял (очень короткими фразами), в чем разница между ними и нами. После я все стер из компьютера. Эти тексты никогда не увидят свет, потому что мы не говорим о таких, как Смирнофф, мы их игнорируем.

*  Гораздо труднее съездить по физиономии, когда она находится на уровне твоей талии.

*  Главное — не вести себя как испуганные, потерявшиеся белые мальчики. Барт хорошо это умеет. В черной кожаной куртке, с черным фургоном, отросшими волосами и грохочущей музыкой он никак не похож на адвоката, у которого лопнула шина.

*  Для полной научности мне следовало бы останавливаться возле каждого люка между Роксбери и Нейтиком, но иногда не стоит воспринимать науку чересчур уж серьезно.

*  Джим с Буном что-то бормотали, наклонившись над ванной.
   — ...или, может, крупная дробь, — говорил Бун.
   — Не-а, девятимиллиметровый полуавтоматический, — возражал Джим.
   — О чем это вы, ребята?.. — начал я, а потом вдруг заметил труп в ванне.

*  — Знаете что-нибудь о квантовой механике, ребята? Скорее всего нет.
   Они промолчали, а я продолжал размышлять вслух:
   — Любая реакция, которая идет в одну сторону, может идти и в обратную.

*  Есть люди, генетически предрасположенные к тому, чтобы подниматься в четыре утра и будить ближних. Обычно они становятся начальниками отряда бойскаутов или вожатыми в лагере.

*  — Может, нам стоит основать школу ненасильственного терроризма?
   — Броское название. Но без насилия нет и террора.
   — {...} В жизни есть много больше, чем стрельба. Думаю, можно сеять ужас, лишь предъявляя людям их грешки.

*  когда некоторое время идешь напролом через горы листьев и грязи, блеск начищенных машин кажется самой странной вещью на свете.

*  Он обернулся. Я застыл. Он меня увидел.
   И сделал в точности то, чего я ожидал: сунул руку себе под мышку, выхватил пистолет, сжал его обеими руками и прицелился, так что дуло застило мне весь свет. Я бросился на землю. Но тело — не баскетбольный мячик, его не так-то просто уронить. Лучшее, что можно сделать, — упасть... поджать ноги и ждать, когда земное притяжение вдавит тебя в листья со скоростью тридцати двух футов в секунду. Когда падаешь с моста, кажется, что это очень быстро. Но когда пытаешься избежать пули, никакого проку.

Вольфганг Хольбайн — Анубис

*  Пара слов, одно необдуманное высказывание, и ясно-обозримое, четко спланированное будущее срывается в бездну, полную неизвестности. {...} Слова могут причинить больше вреда, чем поступки.

---

*  Могенс на секунду замешкался, чтобы взять протянутую ему ладонь — он всегда терпеть не мог рукопожатий. Во-первых, потому что считал это довольно негигиеничным, во-вторых, ему казалось, что этот жест зачастую ведет к неподобающей близости с совершенно незнакомым человеком.

*  — Я же сказал тебе, что использую любую возможность, которая идет мне в руки.
   — Даже обман?
   — Ты всегда был сильным игроком, Могенс. Я не могу тебя побить. Не могу, если буду придерживаться правил.
   — И тогда ты берешь обманом?
   — Я меняю правила. Иногда это единственная возможность выжить.


- Полное и окончательное буэ. Сам не знаю, как я его пережил до конца.

Л. М. Буджолд — Наследие

Разделяющий нож — 2

*  — Что это значит? Ты думаешь, он что-то утаил?
    — Не уверен... Дело не в том... Я бы сказал так: нож представляет собой проблему, исследовать которую он не хочет и предпочел бы, чтобы она исчезла.
    — Если он такой хороший мастер, как ты говоришь, он должен бы проявить больше любопытства.
    — Сначала все люди любопытны — все кругом ново и интересно. Но потом делаешь все одно и то же, и новое встречается редко. Начинаешь ли ты видеть в новизне нечто возбуждающее или досадную помеху...

*  — Иногда, важно не то, знаешь ли ты правильные ответы, а правильные ли вопросы ты задаешь.

*  — Так что ты собираешься делать?
    — Я не шутил, когда сказал, что не знаю. Ни один план, который я составлял, не принес мне ни малейшей пользы, а иногда планы мешают увидеть другие открывающиеся дороги.

*  — Нет смысла человеку узнавать новое, если он не возвращается, чтобы научить ему других.

---

*  — ...по крайней мере я по незнанию не ляпну какую-нибудь глупость.
    — По незнанию — может быть, но это никогда не будет глупостью.

*  — ...боюсь, что некоторые люди обидятся, что бы мы с тобой ни делали. То, что мы совершили, не принято, хоть мы и действовали со всей честностью.
    — Ну, среди крестьян тоже есть такие. Им ничем не угодишь. Остается только пытаться... по крайней мере пытаться не сломаться первыми.

*  — Есть всего два пути, Искорка: медленный и мучительный и быстрый и тоже мучительный. Я предпочитаю сразу выдрать зуб — чтобы боль скорее прошла.
    — Ты даже не дал ей шанса сказать все, что она хотела!
    — Чем меньше непростительных вещей мы сказали бы друг другу, тем лучше, по-моему.

*  Этот человек, напомнил себе Даг, должен присматривать за шестью сотнями других дозорных.

*  — Что ж, самые близкие люди обычно и огорчают нас больше всего — насчет других нам было бы все равно.

*  — А что мы теперь будем делать?
    — То, что нам всегда приходится делать. Будем ждать.

*  Он испытывал изумление перед красотой, которую человек мог сохранить для себя только в неуловимых воспоминаниях. Время было грозным противником, который, впрочем, был бессилен в "сейчас", "сейчас", "сейчас"...

*  Гнев Дага охладила печальная мысль: за сорок лет службы в дозоре он и сам в глазах некоторых не стал достойным уважения. Даг давно уже решил, что дело не в нем, а в этих глазах, и никакие его действия тут ничего изменить не могут.

*  "Даг сам не знает, что хочет делать, — поняла Фаун, чувствуя, как в животе сворачивается холодный клубок. — Даже сейчас он этого не знает".
    Ведь то, чего он хочет, невозможно, и всегда было невозможно... так какова же альтернатива? Что в таких обстоятельствах может человек поделать?

*  С высоты можно и упасть. Узнаем, когда ударимся о землю.

*  Иногда, если не знаешь, с чего начать, нужно просто начать двигаться и по ходу дела узнать о том, чего ты никогда не узнаешь, оставаясь на месте.

Предыдущий Разделяющий нож

Следующий Разделяющий нож

Л. М. Буджолд — Приманка

Разделяющий нож — 1

*  — ... Если, конечно, верить в богов.
    — А ты веришь?
    — В то, что их здесь нет, верю, да. Это тоже своего рода религия.

*  — Все великие планы, которые я составлял в жизни, кончались ужасными сюрпризами. Я уже давно поклялся, что не буду ничего планировать.

*  Нельзя предвидеть поступки других людей — ты можешь планировать только собственное поведение.

*  Иногда оппозиция оказывается собственным злейшим врагом.

---

*  — Тогда... тогда слишком поздно... чтобы спасти... что-нибудь.
    — Никогда не бывает слишком поздно спасти что-нибудь. Просто это может оказаться не то, чего ты хотела.

*  — Знаешь, странно. Чем дальше я от [дома] оказываюсь, тем больше он... вроде как съеживается.
    — Он не съеживается. Это ты растешь, Искорка.

*  — Если тебе начнут задавать слишком много вопросов или упомянут о ножах, ты просто спроси их насчет их собственных бед. Обычно это хорошо отвлекает, да и рассказать им есть о чем.
    — Ах, так вот какую уловку ты использовал! Еще один трюк дозорных?
    — Более или менее.

*  — Стремись к легкости, яркая Искорка. Ты не предашь своей печали, если на час отложишь ее. Она терпеливо дождется, пока ты снова не вернешься к ней.
    — Сколько же это будет длиться?
    — Время обкатывает горе, как река — гальку. Его тяжесть никуда не денется, но острые края перестанут ранить тебя при каждом прикосновении. Только нужно позволить времени пройти: торопить его нельзя.

*  — Я готов попробовать ..., если вы за это беретесь... Если же не сработает, мы окажемся не в худшем положении, чем раньше, — если не считать разочарования. Если же сработает, мы сделаем большой шаг вперед.

Следующий Разделяющий нож

Максим Фрай — Лабиринт (Чужак)

Лабиринты Ехо — 1

*  — Никто не умирает слишком рано, все умирают вовремя.

*  — Я — кретин.
    — Возможно, но зачем так переживать? У тебя масса других достоинств.

*  Говорят, мы искренне привязываемся к тем, кому оказали бескорыстную услугу.

*  Когда с детства знаешь только один мир, поневоле будешь думать, что все происходящее — в порядке вещей.

*  — Правда — не такая важная вещь, чтобы ее скрывать!

*  Человек обычно видит только то, что заранее готов увидеть.

*  В хорошей постели надо спать голым — вот основной постулат моей догматической веры!

*  Способность понять зависит от личного опыта, а не от умственных усилий...

*  — Все мы горазды на мудрые советы, пока дело не касается нас самих...

---

*  — Я с рождения абсолютно уверен, что совершенно замечателен сам по себе, и никакая дурная репутация мне не повредит! То есть, я слишком самовлюблен, чтобы утруждать себя попытками самоутвердиться, если вы понимаете, что я имею в виду...

*  — Самый главный принцип подбора будущих коллег: если им нравится та же кухня и, тем более, тот же столик, что и тебе, значит психологическая совместимость в коллективе обеспечена!

*  Жизнь тем и хороша, что не всегда соответствует нашим ожиданиям!

*  "Когда нужно допросить нескольких женщин, Макс, лучше всего собрать их вместе. Каждая будет так стараться превзойти остальных, что непременно раскажет больше, чем собиралась. Проблема лишь в том, чтобы не сойти с ума от этого гвалта!"

*  Мой босс всегда уезжает домой только на собственном транспорте, аргументируя это тем, что в служебной машине он, соответственно, и чувствует себя на службе. А в собственном амобилере он уже как бы дома. И надо быть последним кретином, чтобы отказаться от возможности расстаться со службой на полчаса раньше. По-моему, очень логично!

*  Мне всю жизнь не везло с девушками. То есть, поначалу всегда везло... а потом они решали, что им зачем-то срочно нужно замуж, причем за кого-нибудь другого. Это особенно странно, поскольку я, как правило, влюблялся в девушек с чувством юмора... Но и это не помогало, хотя как может нормальный человек с чувством юмора всерьез захотеть замуж — не понимаю!

*  — А откуда берутся слухи, сэр Кофа?
    — Откуда они только не берутся... Спроси что-нибудь полегче! Впрочем, думаю, подавляющая часть слухов — это сумма непредусмотренной утечки информации и потрясающей силы воображения многочисленных рассказчиков. Ну и желания, чтобы реальность была не так скучна, как кажется...

*  — Знаешь, это начинает казаться нелепым. А нелепость всегда настораживает.

*  Джуффин водрузил себя на место. Мне, собственно, можно было идти домой. Даже положено. Но проклятый Дом у Моста — худший наркотик из всех, о которых я знаю: никакого особенного кайфа, зато привыкание — чудовищное.

*  Когда события выходят из-под контроля, человеку остается только одно: отвлечься от проблемы и попробовать начать новую жизнь.

*  Романтика снежной зимы никогда не пленяла мое сердце. Особенно когда приходилось в сумерках идти на работу, шлепая по грязно-белым тротуарам одревеневшими ногами в промокших ботинках. И раздумывая о том, в какую сумму мне влетят новые... А разгар лета я всегда воспринимал как полное отсутствие воздуха и активное скопление пота в тех местах, где он особенно некстати...

*  Перед разлукой люди, как правило, ужасно озабочены, что бы такое значительное сказать или сделать. Ну и пока они тужатся, время безжалостно уходит...

*  Стоит человеку решить, что он пришел к согласию с самим собой и окружающим миром, как тут же лучшие друзья начинают делать все, чтобы лишить его этой иллюзии.

*  — Забавная девочка наша леди Меламори! Такой, прямо скажем, не девчоночий талант, руководимый рассудком восьмилетнего ребенка...
    — Почему именно восьмилетнего?
    — Потому что к девяти годам люди, как правило, начинают понимать хоть что-то... Или не начинают. Если не начинают, это — на всю жизнь.

*  — Таков непреложный закон жизни: люди панически боятся неизвестного.

*  Человек устроен так, что когда с ним случается нечто необъяснимое, он кладет на это необъяснимое, со словами: "ах, какое у меня пылкое воображение!"

*  — Не надо никому ничего рассказывать: тебе не поверят, а чужие сомнения всегда мешают любой магии.

*  Меня и правда ничего здесь не держало. Жизнь моя представляла собой большую неинтересную глупость. Мне даже некому было позвонить, чтобы попрощаться. То есть было, конечно, кому позвонить, но не хотелось. Ничего мне не хотелось.

*  Укладывая в рюкзак термос с кофе и трехдневный запас бутербродов, я почувствовал себя идиотом. Но решил, что для разнообразия можно побыть и идиотом. До сих пор я был просто образцом рассудительности, результаты совершенно не впечатляли!

*  Хорошие шутки — это единственное, что следует оставлять после себя, покидая любой из миров!

*  Такой уж я парень: когда не понимаю, что со мной происходит, то просто нахожу себе другое занятие. Я очень неромантичный, зато психически уравновешенный зануда.

*  — Вы хотите сказать...
    — Я ничего не хочу сказать. Но приходится, поскольку ты спрашиваешь!

*  — Надо сосредоточиться, — сказал я, — а делать это лучше всего в уборной. ...
    И я отправился в самый короткий отпуск, право на который имеет каждый человек в любом из миров.

*  — А я-то думал, что ты все обо всех знаешь... Как Джуффин.
    — Все. Кроме адресов, дат рождения и прочих бессмысленных сведений.
    — Зря. Кроме этого о людях и знать-то обычно нечего...

*  — Вы меня вконец запутали!
    — Так и должна заканчиваться любая хорошая история, Макс! Когда человек перестает что-либо понимать, он на верном пути!

*  Человек просто не может страдать дольше, чем он может страдать: исчерпав свои возможности в этой сфере, он переключается на другие дела, и это — величайшее из благ!

*  — Если ты уверен, что он когда-то был человеком, значит он — труп! — Заявила мудрая птица. Мне стало легче. Хоть какая-то определенность!

*  Здесь, в Ехо, нет дурацкого обычая носить траур. Боль каждого — его личное дело. И какие-то прилюдные подтверждения скорби совершенно ни к чему!

*  Ненавижу блевать после хорошего обеда: я иначе воспитан. Моя мама считала, что после посещения дорогого ресторана и по большой-то нужде неделю ходить не стоит...

*  — А у меня два сердца! — Ухмыльнулась Меламори. — Одно храброе, а второе — мудрое. И они хотят совершенно разных вещей!
    — Ну тогда... — мне оставалось только пожать плечами, — тогда составь расписание. Пусть сегодня командует одно, а завтра другое. Все-таки выход!

*  У меня иногда бывали трудные времена. Скажем так: порой у меня был всего один пирожок, в то время, как мне хотелось съесть целый десяток. Но я никогда не выбрасывал этот единственный пирожок под тем предлогом, что я хочу гораздо больше... Я всегда был практичным парнем, Меламори.

*  Через несколько минут он задумчиво слез со стола и вышел из кабинета.
    Я вопросительно посмотрел на сэра Кофу.
    — Ему надо посекретничать, Макс! — Улыбнулся Кофа. — В народе ходят слухи, что я могу подслушивать чужие разговоры на Безмолвной речи...
    — Только слухи?
    — Ну... Вообще-то я действительно могу, но... Это слишком утомительно, да и вредно для здоровья. Знаешь, мальчик, некоторые вещи лучше просто не делать! Тем более, что гораздо легче узнать мысли каждого из собеседников по окончании их разговора. Так что я и не собирался... Но ведь никому ничего не докажешь...

*  Нет лучшего ответа на любой вопрос, чем хорошая практика!..

*  — Любого человека можно быстро вернуть к жизни, если крикнешь ему на ухо ту фразу, от которой он привык просыпаться в детстве!

*  — Ну вот и все! — Лонли-Локли натянул свои рукавицы. Закончить дело всегда проще, чем начать, вы никогда об этом не задумывались, Макс?

*  — Видишь ли, чудесные вещи предпочитают случаться, пока человек спит, так уж все устроено...

*  — Ой, да какие у тебя беды?! Все твои "беды" как летний снег: вот он есть, миг — и нет ничего, просто показалось... Не надо только все время тыкаться носом в прошлое, или мечтать о том, каким могло бы стать будущее.

*  Я успел полюбить этот город так сильно, что предстоящий отъезд даже радовал меня: я заранее предвкушал, как здорово будет вернуться!..

*  — Если не захочешь отвечать на мой вопрос, так и скажи, ладно?
    — Разумеется, я так и скажу. А что еще можно сделать в подобном случае?

*  Вещи, выходящие за пределы понимания, невозможно хранить в памяти.

*  — Не следует так волноваться из-за вещей, которые случились давно и не с нами.

*  — Иногда следует ошибиться для того, чтобы быть правильно понятым.

*  — Ты не можешь выражаться яснее? Что ты имеешь в виду?
    — Ничего себе! Всю жизнь был уверен, что единственное, что мне по-настоящему удается, так это ясно выражаться... Ладно уж! Не буду выпендриваться, а просто задам несколько идиотских вопросов.
    — Это — самое разумное решение, Мерилин! — Флегматично кивнул Лонли-Локли. — Спрашивай.

*  — Ты все делаешь так быстро, парень?
    — Нет. В уборной я, как правило, сижу подолгу!
    — И то хлеб. Хоть что-то ты делаешь вдумчиво и со вкусом.

*  Привыкнуть к чудесам — плевое дело, просто они должны случаться часто, так же часто, как и прочие события...

*  — Главное, что они тебе удаются, да еще так легко... Слишком легко, на мой вкус, ну да меня никто, кажется, не спрашивает!... Ладно, что мне тебя зря хвалить, да тут и хвалить-то не за что: каждый делает, что может, хочет он того, или нет...

*  — А вы можете объяснить мне, зачем вы... ну, или мы с вами все это делаем? Я имею в виду, зачем нужно создавать какие-то новые Миры? Подозреваю, что их и без нас почти бесконечно много...
    — Я уже говорил тебе, что терпеть не могу это дурацкое слово: "зачем"! — Резко сказал сэр Махи. — А поэтому не знаю!

*  — ...твой друг — крупный специалист в делах такого рода, как я понимаю.
    — Правильно понимаете, он его быстренько сделает!
    — Ну насчет "быстренько" ты загнул, но он с ним справится, это точно! Просто скажи своему коллеге, что здесь ошивается Киба Аццах. Этого вполне достаточно, сам увидишь...
    — Ладно, скажу. И все?
    — Ну, на всякий случай, объясни ему, что это большая проблема. Что с Кеттари, дескать, все было бы в полном порядке, если бы не этот поганец... Кстати, в сием утверждении есть известная доля правды, а человек всегда должен быть уверен, что занят важным делом. Так приятнее, да и работа лучше идет...

*  — Между прочим, у тебя очень выразительное лицо, но это скорее плюс: собеседник получает больше удовольствия. А скрывать свои чувства — пустое дело, лучше их просто не иметь, и все тут...

*  — Не знаю, Макс. Попробуй. Почему бы и нет? У тебя все получается... Рано или поздно, так или иначе!

*  Утренний Ехо показался мне самым прекрасным городом в Мире... В этом Мире, во всяком случае. В других Мирах у него имелась парочка-другая серьезных конкурентов, хотя сейчас Ехо был наилучшим местом во Вселенной, потому что я вернулся в Ехо, а мое сердце любит то, что видит, не слишком сожалея об упущенных возможностях...

*  — Тебе надо хорошо отдохнуть. Походить на службу каждый вечер, и все такое... Наше понимание того, каким должен быть нормальный отдых, совпадает, правда?

*  — Когда в следующий раз будете созерцать мои сногсшибательные приключения, не сочтите за труд немного поаплодировать моим скромным победам. Пустячок, а приятно... Ладно?

Следующее Ехо

Михаил Иосифович Веллер — Критические заметки по национальному вопросу

&  Неглупо, неглупо сказал еврей Жванецкий: «Вообще их меньше, но везде их больше».

&  Психогигиеническая функция еврея в русском социокультурном пространстве: все нормально, если бы не эти гады.

&  Так что Святые Иконы Божьей Матери изображают сами знаете кого и какой национальности.
    Законы психологии человеческой таковы, что если факт нельзя отменить, то виновного в самом факте чего-то не желательного хочется бить сильно.
    Всю дорогу христиане били евреев за то, что эти суки, эти поганые падлы таки создали и родили из лона своего веру и религию и святых, которым мы поклоняемся. А сами при этом и верят не так, и молятся не так.

---

&  И вот почитаешь Библию, древними евреями написанную о делах их, возьмешь с собой иконы, где изображены древние евреи, за Христа жизнь отдавшие — и айда хором бить тех жидов, которые еще живы.
    А кого?!

&  И вы интересуетесь, почему евреев процентно больше на всех хороших местах? Потому что они привыкли сносить тычки и унижения. Хлебать дерьмо полной ложкой и улыбаться на людях, а блевать только вдали от чужих глаз.
    Вставать на раз больше, чем упал, и не жаловаться, что подножка была нечестной – честных приемов по отношению к себе они и не ждут.

&  Я долго думал – но я понял, понял, понял! Бить жидов легче, чем спасать Россию.

Роберт Асприн — МИФальянсы

В соавторстве с Джоди Линн Най

Мифология № 14

*  Не могу учиться на глазах у толпы. Всегда должна быть возможность, потерпев неудачу, исправить ошибки без свидетелей.

*  — Почему послали именно вас? — перебил я его. Мне требовалась хоть толика логики.
    Венсли скромно потупился.
    — Понимаете, некоторые меня считают более решительным, чем все остальные. Не знаю, правда ли это. Возможно, так оно и есть.

*  Пытаться изменить настоящее положение вещей — значит подходить к проблеме с неправильной точки зрения.

*  Я всегда обращал внимание на то, как, отвечая на вопрос о работе, люди в дополнение к словам всегда пытаются изобразить процесс руками.

*  — Он безопасен?
    — Конечно, совершенно безопасен. Неужели вы думаете, что мне удалось бы получить лицензию на продажу от вашего правительства, не будь прибор десятки раз проверен?

*  — Хороший генерал никогда не хочет вступать в сражение. Но если все-таки приходится, то нужно так или иначе побеждать. Если нет возможности выиграть открыто и честно, нужно делать это любым доступным тебе методом, потому что враг будет поступать точно так же.

*  — Все готово?
    — Да! Удача в делах приходит по расписанию.

---

*  — Парели не королевство? — спросил я.
    — Почему же? — ответил удивленный Венсли. — Королевство. Хотя обычная система правления нам не кажется справедливой. Когда старый король отрекся от престола, его сын не счел себя достаточно мудрым, чтобы указывать людям как поступать, поэтому он хотел дать право каждому жителю принимать участие в управлении страной. В таком случае не упускается ни одна стоящая идея.
    — И никто не несет ответственность за неудачные решения? — сухо поинтересовалась Банни.
    — Наверное, так, — согласился Венсли. — Сначала все пришли в восторг. Потом собирать мнения каждого человека по любому незначительному поводу стало обременительным. Показалось разумным, чтобы предложения людей, проживающих в крупных географических областях, собирались вместе и сортировались, а потом один человек доводил их до правительства. Но для тех, кто жил недалеко от границы между двумя зонами, оказалось трудно решить, чей представитель будет выражать их мнение, поэтому иногда предложения представлялись дважды...

*  Хочу заметить, что я никогда не отличался особой самонадеянностью. Честно говоря, даже не совсем понимал значение этого слова.

*  У нас везде сады, но не для того, чтобы бездельничать, а для восстановления умственного потенциала математиков. Числа могут поглотить человека целиком, тогда обязательно нужен отдых.

*  Я разглядывал их как товары на Базаре — смотреть-смотрел, но трогать опасался. Эту предосторожность я усвоил во время первого визита на Деву. Никогда не знаешь, чем грозит прикосновение, пока не подойдет хозяин и не заставит заплатить за "использование товара".

*  В конце концов я вынужден был отправить Глипа в болотный край, за мили от постриженных садов, чтобы он охотой сам себе добывал пропитание. Убедившись, что опасность ему там не грозит, я перестал беспокоиться о Глипе. Драконы славятся тем, что могут найти пищу где угодно.

*  — Конечно, я помогу вам, — уверил я Венсли. — Просто ваша проблема оказалась более сложной, чем нам показалось сначала.
    — Я понимаю, понимаю, — с жалкой улыбкой забормотал Венсли. — Простите, я не сообразил, что все это входит во всеобъемлющий план, который вы сформулировали.
    Хотелось бы мне, чтобы и я обладал такой верой.

*  — Послушайте, — с отчаянием проговорил я. — Вы не сознаете, что с вами делают. Сейчас вам кажется, что вы просто наслаждаетесь безобидными фантазиями, но прежде чем успеете опомниться, ваш народ угодит в рабство. Я всем верну деньги за очки... по оптовой цене, — поспешно поправился я. Кое-чему я научился у Ааза — самое важное: никогда не отдавать деньги полностью. Если бы я согласился выплатить всю сумму, мой друг закатил бы глаза и изрек: "Ты навредил себе. Поверь мне".

*  Охранники молчали. Их равнодушие меня нервировало. Из своего опыта я знал, что отсутствие новостей не всегда хорошая новость.

*  Вергетта ждала. Наверняка здесь какое-то недоразумение. Больше того, она не сомневалась, что все легко прояснится, как только у нее появится возможность покрепче стиснуть его шею.

*  — Да, самое обыкновенное совпадение! Они шпионили по какой-то другой причине.
    — Знаешь, я достаточно пожила на свете, чтобы верить в случайные совпадения.

*  — Совершенно верно, мастер Скив! Не перестаю удивляться вашей способности точно оценивать ситуацию.
    Я ответил ему слегка смущенной улыбкой. Нельзя сказать, что мне не доставила удовольствия похвала Зола, но я не слишком доверяю людям, с легкостью отпускающим комплименты.

*  — После провала нельзя останавливаться, нужно исправлять ошибки. Так ведь? Унижение не смертельно, даже если кажется таковым.

*  — Вы хотите закончить жизнь запертым в бутылке, как Венсли?
    — Нет! — запротестовал вухянин. — Я имею в виду, если в этом нет необходимости. У них свое мнение по поводу того, как поступать. У каждого свой образ мыслей, и кто я такой, чтобы осуждать чье-то мнение.

*  — Кобольды и их компьютеры — это самая трагическая любовная история во всех измерениях.


---------- Лучшие «эпиграфы»

Самые большие проблемы человек создает себе сам.

Доктор Франкенштейн

Иногда приходится помогать людям независимо от того, хотят они этого или нет.

И. Сталин

Вот мы и на месте!

X. Колумб

Возможно, мне не следовало совать сюда свой нос.

Сирано де Бержерак

Чтобы найти себя, нужно немало времени и средств.

3. Фрейд

Если у вас имеются руки, пользуйтесь ими.

М. Джордан

Предыдущий МИФ

Следующий МИФ

Харуки Мураками — Пинбол 1973

Крыса-2
年のピンボール (1973-nen-no pinbooru)
Pinball, 1973

*  Не знаю, в чем здесь причина, но каждый каждому — или, скажем так, каждый всему миру — отчаянно хочет что-то передать.

*  — Слушай, Джей! — сказал Крыса, не отводя взгляда от стакана. — Я вот двадцать пять лет на свете живу — а чувство такое, что еще ни в чем не разобрался.
   Некоторое время Джей, ни слова не говорил, рассматривая свои пальцы. Потом немножко ссутулился.
   — А я сорок пять лет живу — и понял одну единственную истину. Знаешь, какую? Такую, что человек при большом желании из чего угодно может извлечь урок. Из самых заурядных и банальных вещей извлечь урок всегда можно. Кто-то сказал, что даже в бритье присутствует своя философия. Собственно, никто в мире и не выжил бы, будь это не так.

* Если глядеть издалека, что угодно кажется красивым.

* Сколько же надо воды, чтобы напиться?

* Хороший вопрос, а ответа нет. На хорошие вопросы никогда не бывает ответов.

---

*  Все на свете суть повторение уже бывшего — вот что я теперь чувствовал. Безграничное дежа вю — с каждым новым повторением все хуже и хуже.

*  Если есть вход, то есть и выход. Так устроено почти все. Ящик для писем, пылесос, зоопарк, чайник... Но, конечно, существуют вещи, устроенные иначе. Например, мышеловка.
   Один раз я установил мышеловку у себя дома, под раковиной. Приманкой служила мятная жвачка. ...
   На третий день утром мышеловка сработала. В нее попалась молодая крыса... По людским меркам ей, наверное, было лет пятнадцать или шестнадцать. Трудный возраст. Огрызки жвачки валялись у нее под лапами.
   Поймать-то я ее поймал, но не знал, что делать дальше. Умерла она к утру четвертого дня, так и не высвободив задней лапы, прищемленной проволокой.
   Глядя на нее, я вывел для себя один урок.
   Все должно иметь как вход, так и выход. Обязательно.

*  Вот что написано в предисловии научного исследования по пинболу под названием "Бонус лайт":
   "От пинбольного автомата вы не получаете практически ничего — только гордость от перемены цифр. А теряете довольно много. Вы теряете столько меди, что из нее можно было бы соорудить памятники всем президентам..., — не говоря уже о драгоценном времени, которое не вернуть.
   Покуда вы истощаете себя, одиноко сидя у пинбольного автомата, кто-то, быть может, читает Пруста. Кто-то другой смотрит в автомобильном кинотеатре "Смелую погоню", по ходу действа предаваясь тяжелому петтингу с подругой. Не исключено, что первый станет писателем, проникнувшим в самую суть вещей, а второй создаст счастливую семью.
   И ведь главное — пинбольный автомат не следует за вами по пятам, куда бы вы ни пошли. Он просто зажигает лампочку повторной игры. "Риплэй", "риплэй", "риплэй", "риплэй"... Может возникнуть впечатление, что целью этой машины является бесконечность как таковая.
   О бесконечности мы знаем немного. С другой стороны, можно строить догадки по поводу ее отражений.
   Цель пинбола лежит не в самовыражении, а в самопреобразовании. Не в расширении "эго", а в его сужении. Не в анализе, а в охвате.
   Но если вы ставите своей целью самовыражение, расширение "эго" или же анализ, то вас, скорее всего, настигнет неотвратимое возмездие лампочки "Нарушение правил".
   Приятной игры!"

*  Иногда вчерашний день воспринимаешь как прошлый год. А иногда прошлый год воспринимаешь как вчерашний день. Бывает еще, что будущий год кажется вчерашним днем — но это уже совсем худо.

*  — Мне не нравилось, как у них газон во дворе пострижен, — говорил он в те моменты, когда совсем без объяснения было нельзя.

*  Заморочек у каждого из нас было выше крыши. Заморочки падали с неба, как дождь; мы увлеченно их собирали и рассовывали по карманам. Что за нужда была в них, не пойму до сих пор. Наверное, мы с чем-нибудь их путали.

*  — Как не понравился мне Токио с самого начала, так и не могу к нему привыкнуть.
   — Да?..
   — Разве это пейзаж? Земля черная, речки грязные, гор вообще нет... А ты?
   — А я вообще никаких пейзажей не люблю.
   Она вздохнула и рассмеялась.
   — Ты не пропадешь.

*  А потом внимательно посмотрел на свое отражение в оконном стекле. Глаза от температуры ввалились внутрь. Это ладно... Лицо потемнело от вылезшей к половине шестого щетины. И это бы ничего... А только все равно — лицо выглядело совершенно не моим. Это было лицо мужчины двадцати четырех лет, случайно севшего против меня в поезде по пути на работу. Для кого-то другого мое лицо и моя душа — не более, чем бессмысленный труп. Моя душа и душа кого-то другого всегда норовят разминуться. "Эй!" — говорю я. "Эй!" — откликается отражение. Только и всего. Никто не поднимает руки. И никто не оглядывается.
   Если вставить мне в каждое ухо по цветку гардении, а на руки надеть ласты, то тогда, возможно, несколько человек и оглянулось бы. Но и только. Через три шага и они забыли бы. Собственные глаза ничего не видят. И мои глаза тоже. Я словно опустошен. Наверное, я уже ничего и никому не смогу дать.

*  Хотелось поразмышлять о многих вещах — но ни одной мысли в голове не возникало. Я вздохнул, сел в кровати и некоторое время созерцал белую стену напротив. Было совершенно неясно, чем заняться. Нельзя же до бесконечности пялиться в стену, — сказал я себе. Помогло это мало. Правильно говорил профессор, у которого я писал диплом. Стиль хороший, — говорил он, — аргументация грамотная. Но нет темы. Да, именно так. С самого начала своей самостоятельной жизни я не мог уразуметь, как мне обращаться с самим собой.

*  — Слушай, а кошки о чем думают?
   — О разном... Вот мы с тобой о чем думаем?
   — Да уж, — засмеялся Крыса.

*  — Прочитай какую нибудь молитву.
   — Молитву? — удивился я.
   — Похороны ведь! Надо помолиться.
   — Как-то упустил из виду, — сказал я. — Ни одной не помню.
   — Да что угодно пойдет!
   — Это ведь формальность!
   — Долг философии, — начал я словами Канта, — состоит в устранении фантазий, порожденных заблуждениями... Распределительный щит! Спи спокойно на дне водохранилища...

*  — Если ты сказать чего хочешь, то давай лучше сейчас, пока не принесли, — предложил я. И сразу подумал: лучше бы я этого не говорил. Всегда у меня так.

*  — А когда тебе было двадцать лет, что ты делал?
   — Был по уши влюблен.
   — И что с ней потом стало?
   — Расстались.
   — Тебе с ней было хорошо?
   — Если глядеть издалека, что угодно кажется красивым.

*  — А сейчас? — спросила она. — Сейчас у тебя кто-нибудь есть?
   — Никого нет.
   — И тебе не одиноко?
   — Привык. Дело тренировки.
   — Какой тренировки?
   Я закурил и выпустил струйку дыма, целясь на полметра выше ее головы.
   — Видишь ли, я под интересной звездой родился. Чего ни захочу, все получаю. Но как только что-нибудь получу, тут же растопчу что-нибудь другое. Понимаешь?
   — Немножко...
   — Никто не верит, но так оно и есть. Года три назад я это заметил. И решил, что буду теперь стараться ничего не хотеть.
   Она покачала головой.
   — Ты что, собираешься так прожить всю жизнь?
   — Наверное... А как еще никому не мешать?
   — Если ты на самом деле так думаешь, — сказала она, — тебе лучше жить в ящике для обуви.

*  — Все люди меняются. А какой в этом смысл, я никогда не понимал. — Крыса закусил губу, уставился на стол и задумался. — Мне так кажется, что любые перемены и любой прогресс в конечном счете сводятся к разрушению. Или я не прав?
   — Наверно, прав...
   — Поэтому у меня нет ни любви, ни симпатии к тем, кто радостно идет навстречу пустоте. И в этом городе тоже.
   Джей молчал. Замолчал и Крыса. Взяв со стола спичку, он медленно зажег ее с другого конца от тлеющей сигареты и закурил новую.
   — Вся проблема в том, — сказал Джей, — что ты сам хочешь измениться. Правда ведь?
   — Точно.

*  — Спокойной ночи, — сказал Крыса.
   — Спокойной ночи, — ответил Джей. — И вот еще: кто-то сказал — ходите помедленней, а воды пейте побольше.
   Крыса улыбнулся Джею, открыл дверь и поднялся по лестнице. Безлюдную улицу ярко освещали фонари. Крыса присел на дорожное ограждение и взглянул на небо. "Сколько же надо воды, чтобы напиться?" — подумал он.

*  — Куда это ты собрался?
   — Играть в пинбол. Куда именно, еще не знаю.
   — В пинбол?
   — Ну да. Запускаешь шарик...
   — Знаю, знаю... Только почему вдруг пинбол?
   — Действительно... В этом мире полно вещей, которые наша философия не в силах истолковать.

*  — ...Это была единственная область, где я мог чем-то гордиться.
   — А я вообще ничем не могу.
   — Значит, тебе и терять нечего.
   — В том, что может когда нибудь потеряться, большого смысла нет. Ореол вокруг потери — ложный ореол.
   — Кто это сказал?
   — Не помню, кто. Но это правда.
   — А разве в мире есть что-нибудь, что не может потеряться?
   — Я верю, что есть. И тебе лучше в это верить.
   — Постараюсь.
   — Возможно, я слишком большой оптимист. Но не такой уж и дурак.
   — Я знаю...
   — Не хочу хвастаться, но это гораздо лучше, чем наоборот.
   Она кивнула.

*  После разговора с Джеем Крыса снова был в прострации. Плохо связанные друг с другом потоки сознания разбежались в разные стороны, и Крыса не знал, сойдутся ли они снова. Черная река рано или поздно фатально впадает в безбрежное море — тогда ее рукава уже не сходятся. Двадцать пять лет, прожитых только для этого... Зачем? — спрашиваешь самого себя. Не понять... Хороший вопрос, а ответа нет. На хорошие вопросы никогда не бывает ответов.

*  ...это еще нельзя считать Окончательной Развязкой, достойной короля Артура и рыцарей Круглого Стола. До развязки пока далеко. Когда лошади истощены, мечи поломаны и доспехи в ржавчине, я лучше поваляюсь на лугу, сплошь заросшем кошачьей забавой, спокойно слушая ветер. А потом пойду туда, куда должен пойти — будь-то дно водохранилища или холодильник птицефермы.
   Эпилог здесь возможен разве что символический — как бельевая веревка под грозовой тучей.

*  Как отмечал Теннесси Уильямс, о прошлом и настоящем говорят, как есть. А говоря о будущем, добавляют "вероятно".
   Но когда я оглядываюсь на потемки, через которые мы брели, то не вижу там ничего определенного — только "вероятное". Ведь мало того, что воспринимать нам дано лишь мгновения, именуемые "настоящим", — даже сами эти мгновения проскальзывают мимо нас, почти не задевая.

Предыдущая крыса

Следующая крыса