Дмитрий Быков — Квартал (8/8)

<< Ранее

&  Вы скажете: а смысл? Но ТЕЛЕВИЗЕР создан не для того, чтобы транслировать смыслы. ТЕЛЕВИЗЕР – умный ящик, существующий для того, чтобы зритель конструировал из случайных фраз произвольные абстракции. Именно поэтому проклинать ТЕЛЕВИЗЕР бессмысленно. Если вы не умеете им пользоваться, вы так и будете прислушиваться к белому шуму, который доносится оттуда. А ведь издают его люди, которые ничем не лучше вас, и им точно так же нечего сказать.

&  И еще такая хорошая забава. Купите два ТЕЛЕВИЗЕРА, в одном оставьте изображение, но выключите звук, в другом оставьте только звук, но не смотрите на изображение. Если получается несмешно, попробуйте комбинировать каналы, пока не станет смешно. В жизни вообще всегда надо комбинировать до тех пор, пока не станет смешно.

&  Из пяти вещей всегда нужны четыре, и главная всегда не первая.

&  Когда я буду стариком, если я буду стариком, – я буду много спать, чтобы не позориться. В моей любимой книге об этом сказано: «Воистину жизнь человека длится одно мгновение, поэтому живи и делай что хочешь. Глупо жить в этом мире, подобном сновидению, каждый день встречаться с неприятностями и делать только то, что тебе не нравится. Но важно никогда не говорить об этом молодым, потому что неправильно понятое слово может принести много вреда.
     Я лично люблю спать. Со временем я собираюсь все чаще уединяться у себя в доме и проводить остаток жизни во сне».

&  Смысл жизни в том, чтобы быть на стороне Бога и чтобы ему было интересно смотреть.

&  Напоминаю: сквозь одежду нельзя. Сквозь одежду ребенок энергетикой не делится. Надо именно слегка, так сказать, обнажить пуп и поцеловать. При этом можно про себя повторять ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ – что в переводе с санскрита означает, как известно, ВОТ ЦЕЛУЮ РЕБЕНКА ПУП.

  ... Вы пришли.”

Дмитрий Быков — Квартал (7/8)

<< Ранее

&  Если вам нужны деньги, вы скорее всего работаете.

&  Вообще проследить, на верном вы пути или нет, всегда просто: если сопротивление возрастает – значит, на верном. Если среди дня вас клонит в сон, ни одно дело не хочется доводить до конца, вообще ничего не хочется – значит, все демоны мира объединились и обступили вас, чтобы вы так и зависли в апатии.

&  Добираясь до собственной души, вы почти наверняка обнаружите то, что вам совсем не понравится. Если она будет трудиться и день и ночь, и день и ночь – не факт, что в мире вообще что-то останется. Душа дается не для того, чтобы обеспечить нормальную жизнь здесь. Для жизни здесь существуют ... интеллект, чувство юмора и сентиментальность. Душа нужна для жизни во втором круге, где совершенно другие условия. Здесь она часто вообще мешает.

&  Научитесь понимать, что душа ни за, ни против; душа – та непрозрачность, сдвиг, который мешает вам ощущать радость или тоску в чистом виде. Душа – то, что примешивается, неуловимым образом прибавляется, искажает оптику.

&  ... За вами не придут. Кому, на хер, нужен идиот в мокрой простыне на одной ноге?
     Только Богу. Смысл нашей жизни в том, чтобы ему не было скучно, другого нет и неизвестно.

&  То, что делает с нами жизнь, неправильно, а самое главное, я не понимаю, зачем она это делает. Если бы понял, может, было бы легче. В жизни, которая так безжалостно, бесстыдно, бессмысленно отбирает все, включая смысл и человеческое достоинство, я вижу теперь одну безусловную ценность, единственное, что не стареет, – это, как вы уже догадались, деньги, и только о них мы будем с вами заботиться.

Окончание >>

Дмитрий Быков — Квартал (6/8)

<< Ранее

&  Моя проблема не в том, что мне не с кем говорить, а в том, что я вообще не хочу говорить в общепринятом смысле: с какого-то момента меня не интересует обмен информацией, потому что информации хватает своей. Я хочу, чтобы собеседник развил мою мысль с того момента, на котором я остановился, – но для этого я должен сначала ему эту мысль пояснить, а он, не дослушав, предъявит мне 200 идиотских возражений на каждое слово. Я не хочу спорить, потому что любой спор означает лишь, что у нас разный опыт и что мы, возможно, не нравимся друг другу. Я не хочу выслушивать чужие истории, потому что любопытство – примета молодости. Я даже не знаю, о чем можно вообще говорить с другим человеком. ... С какого-то возраста ... разговор теряет смысл. Возможно, одна из причин в том, что коммуникация становится тотальной, к Интернету подключены все, новая информация является ко всем одновременно, делиться ею бессмысленно, потому что она всюду. Скоро эта связь – пока по желанию, а потом, думаю, и принудительно – будет вживляться в мозг, как чип. Беседа исчезнет как жанр, да и сейчас уже каждый второй ловит себя на том, что гости приходят, а говорить не о чем.
     Правда, останется любимый жанр каждого – говорить о себе. ...

&  Лучшее, что могут сегодня сделать выбывшие ... это послушать Третий концерт Рахманинова. Как показывает практика, это лучший парашют.

&  На вопрос, зачем это надо, я мог бы ответить эзотерическим образом. Эзотерический ответ заключается в том, что все знают, как звучит хлопок двух ладоней по мягкому месту, но никто не видел, куда дует ветер, а потому делай, идиот, что тебе говорят.

&  Ну вот, пожалуйста, суп «МЕЧТА». Самые умные уже догадались, что МЕЧТА – это аббревиатура: Мускат, Ежевика, Чечевица, Трепанг, Артишок. А теперь смотри, что у тебя получилось. У тебя получился обед конформиста, потому что ты всю жизнь соглашался на замены. И вот вместо набора «МЕЧТА» перед тобой Горох, Облепиха, Ваниль, Нототения, Огурец. Аббревиатуру сложишь сам.
     Жри то, что у тебя получилось. Предъявлять претензии не к кому, сам виноват.

Далее >>

Дмитрий Быков — Квартал (5/8)

<< Ранее

&  Знаете китайскую пословицу? Хитрость лисы не подходит льву. А знаете, что говорит основательный немец? Кхитрость приводит к гкхлупости. А что нам сообщает на этот счет изворотливый житель Сомали? В лукавом [жителе Сомали] правды не сыщет [другой житель Сомали]. Что говорит нам о хитрости сметливый француз? Не поддавайся на пчелкин медок – у ней жало в попке, aiguillon dans le derriere. А что нам вдруг хочет сказать алогичный, крепкий задним умом русский мужичок? «Передом кланяется, боком глядит, задом щупает». Могут быть деньги у такого хитрого человека, спрашиваем мы вас?

&  Шансы на интересный разговор ничтожны – они вообще ничтожны, даже в том случае, если тема близка обоим, такова жизнь. Постарайтесь хоть как-то скрасить этот никому не нужный обмен ничего не значащей информацией.

&  Предлагаем вам сказочное путешествие в мир странных поступков и мыслей, ибо прекрасно только странное и только оно хорошо оплачивается.

&  Жизнь – она ведь далеко не всегда приводит к приобретениям. Напротив, ... – всякая жизнь не удалась уже потому, что она конечна.

&  Вообще в умеренной паранойе нет ничего страшного. Я бы даже сказал, что параноик – самый умный из психов, потому что не так уж он и неправ. Если вы живете с чувством, что на вас все время устремлен чей-то пристальный взгляд, вам, во-первых, не придет в голову делать некоторых вещей, а во-вторых, вам легче будет и самому смотреть на себя со стороны, как бы глазом наблюдателя. Вы уже ощущаете себя не игроком, а героем, вам не хочется разочаровывать зрителя, вы будете жить так, чтобы на вас по крайней мере было интересно смотреть.

Далее >>

Дмитрий Быков — Квартал (4/8)

<< Ранее

&  Если гуру безупречен, его не слушаешь, а если у него проблемы – он свой, ему веришь. Обратите внимание, у всех великих проповедников были проблемы. Некоторые вообще умерли ужасной смертью. У Сократа, в частности, была сварливая жена и конфликты с согражданами...

&  Ритуал может быть сколь угодно бессмысленным, как любой дзен, – но тогда он должен по крайней мере что-то менять в вас.

&  Замечали ли вы, что у вас до фига только того, что вам совершенно не нужно?

&  Деньги, как всякая физическая субстанция, ценят только зависимость.

&  Она успела зыркнуть на него с той беспричинной ненавистью, с какой на любого встречного глядят в трущобах: своих тут презирают, а чужих ненавидят.

&  ...или любая другая вещественная ерунда, напоминающая о школьном аде; о царстве ежеминутного, ничем не стесненного угнетения человека человеком, а этого угнетателя – еще и учителем. Причем учитель тоже ужасно угнетенная профессия. Может быть, самая угнетенная. Денег мало, дома свои дети, которых видишь редко ..., сапожник всегда без сапог, мужа чаще всего нет, жена ненавидит. В школе всегда пахнет страхом, отчасти уборной, но страх и уборная вещи связанные. В школьных уборных курят или изобретательно мучают друг друга.

&  Мы вообще все очень много говорим, а полезной информации от нас исходит ноль или около того.

&  В конце концов, вы все привыкли обходиться чужими словами. В споре вы прибегаете к пословицам и афоризмам, в дружеском общении обмениваетесь цитатами из любимых книг, в любви сыплете тем, что подслушали в стихах и фильмах.

Далее >>

Дмитрий Быков — Квартал (3/8)

<< Ранее

&  Презрение – закрытость для нового опыта. Ведь в презрении упражняются, как правило, ничтожества, больше смерти боящиеся любых перемен.
     Ненависть – чувство легкодоступное, но все же оно свидетельствует о некотором масштабе личности. Влюбляться способны и сволочи, и святые. Тоска – вообще примета высоких душ. Презрение – свойство души мелкой и чаще всего поверхностной...

&  Мы часто смотрим на себя именно глазами презирающих нас людей, и это самый горький, чаще всего вредоносный, хотя иногда спасительный опыт. Ненавидеть можно равного, но презирать – только низшего; смотреть на себя с ненавистью – значит почти наверняка себя преувеличивать, ибо врагов своих мы преувеличиваем щедро и страстно. Они кажутся нам могущественными, все про нас понимающими. Презрение – совсем иное дело: это взгляд человека, обладающего истиной, на человека, обладающего оспиной. Разумеется, на самом деле человек, обладающий истиной, никого и никогда презирать не будет – просто потому, что ему уже не нужно самоутверждаться; презрение – удел тех, кто ничего толком не знает. Однако само действие презрения таково, что противиться ему в первый момент почти невозможно, – и прежде чем вы успеете сообразить, что имеете дело с ничтожеством, это ничтожество уже всадит в вас свое жало. Самый верный вариант при столкновении с презрением – быстро вспомнить, что этот человек, позирующий в качестве верховного арбитра, ничего не знает, не умеет, а злится на вас только потому, что вы, наверное, чему-то успели научиться. Но вспомнить это под ледяным взглядом ничтожества – не самая легкая задача.

&  Бить прохожего ногой – мерзко, но отталкиваться ногой от земли – иногда необходимо; без малой толики снобизма нет умения блюсти себя, удерживаться от дурных поступков, оберегать честь, наконец. Нам надо уметь презирать, но пользоваться этим оружием мы должны ограниченно. На любой агрессивный комментарий надо уметь ответить что-нибудь вроде «Мнение насекомых должно интересовать энтомологов» и сделать соответствующее лицо. Если собеседник знает слово «энтомолог», ему будет обидно. Если не знает, он может вообще треснуть.

Далее >>

Дмитрий Быков — Квартал (2/8)

<< Начало

&  Вспоминать, как вы понимаете, мне уже совсем не хочется, но я понимаю, что зачем-то это надо. На самом деле я понимаю, что это никому не надо ни за чем, потому что никакая отдельная жизнь не имеет никакой особой цены. Царства уходили, и ничего – что нам отдельный человек? Этих людей со всеми их застольями смыло целиком и непоправимо, ничто из их разговоров не имеет больше смысла, их имен нет даже в Интернете, потому что они не вели дневников и не дожили до социальных сетей; ...

&  Мне и поговорить о них не с кем, и рассказать о них некому, и даже вас я могу заставить слушать о них, только пообещав вам за это денег. Может быть, впрочем, это понимание – ничто никому не нужно, и ни от кого ничего не останется, и никто никого не лучше – тоже входит важной составляющей в то состояние, к которому я вас веду, – в состояние денег, или, вернее, в состояние, когда их тоже не нужно. А может быть, вот эта манера впихивать еду в ребенка – рассказывая ему сказку или свою жизнь – не что иное, как попытка задобрить слушателя: я рассказываю тебе о своем никому не нужном опыте, а ты за это ешь кашку.

&  ...лето начинает переламываться в сторону осени, а осень – тоже хорошо, сейчас я это уже понимаю, потому что начинаю уже рассматривать смерть не как конец всему, а как дембель. Устаешь с годами, что тут такого.

&  Ощущение безграничного счастья продолжается от нескольких секунд до пары минут и начинает уходить ровно в тот момент, как вы его осознаете и вербализуете, пусть мысленно. Штука в том, что, как только вы говорите себе: «Я счастлив», вы тем признаете и понимаете, что это состояние необычное и что все остальное время вам как-то иначе. И включившийся мозг услужливо предлагает нам, естественно, антоним: когда я не счастлив, я несчастлив. Конечно, это ерунда, нельзя же все время жить в состоянии оргазма, и мы должны понимать, что отсутствие счастья еще не предполагает несчастности, как и антоним любви не ненависть, а равнодушие. Но без этого ошибочного чувства не запомнишь момента счастья: проскочит, как холодный пельмень.

Далее >>

Дмитрий Быков — Квартал. Прохождение

  “Как многие изобретения и тексты, «Квартал» приходит в Россию кружным путем. ...

&  – На свете – по крайней мере в литературе – хорошо только странное, все остальное давно написано.

&  За грех всегда отвечает тот, кто его сознает, – а с того, кто его не чувствует, он как бы списывается, не замечали? То есть если ты знаешь, что нельзя, и делаешь – это грех, а если тебе вообще все по барабану, то пожалуйста. Кратчайший путь к состоянию святости – отсутствие морального компаса вообще.

&  Я считаю, что помощь – это дать денег, чтобы вы помогли себе сами. Деньги – это символ свободы. ... Ваши способности к бизнесу – это количество ваших денег, и только. И ничего тут списывать все на внешние обстоятельства. Если у вас есть способности, но нет результатов – это значит всего лишь, что у вас нет способностей. Займитесь чем-нибудь другим.

&  Если мы не выбросим старую вещь, мы никогда не начнем новую жизнь.

&  Хороша летняя ночь, особенно во второй половине лета! Счастье для зрелых людей, уже сознающих конечность жизни и понимающих, что в этой-то конечности и заключена вся прелесть. Жить и бояться умереть – все равно что трахаться и бояться кончить.

&  Запомните главное правило ссоры: разозлиться как следует нужно именно на себя. Злиться на другого человека бессмысленно, он другой, и этим все сказано. Всякая настоящая ссора начинается с ненависти к себе.

&  От человека в мире, в ткани мира, остается пустое место вроде пустот в помпейском пепле. Это пустое место сохраняет некоторые эмоции, чаще всего печаль. Когда его заполняют воспоминаниями, ему приятно. Вообще говоря ..., мир сам по себе такая вещь, которая осталась от множества умерших людей. Люди только и делают, что умирают, это их не то чтобы основное, но самое результативное занятие. Все остальное чаще всего не получается. Не следует придавать видимому миру такое уж большое значение, потому что он и есть вещь, оставшаяся от умерших, отсюда его общая печаль, печальность; именно поэтому печаль и есть тот эфир, который все тут связывает... Но просто единственное, что можно успешно делать в мире, это вспоминать, потому что всё в нем напоминает, а больше, в сущности, ничего не делает.

Далее >>

Дмитрий Быков — Июнь (14/14)

<< Ранее

&  Столько гнилья и плесени обнаружилось и наросло, в том числе в недавних гражданах нового мира, что выжечь все это мог только всемирный огонь; в огне кое–что могло уцелеть, а в болоте перегнило бы все.

&  Как всякий человек, долго и целеустремленно над чем–нибудь работавший, он давно понимал, что мир не просто так, что мир не сам собой, что мир есть почерк, и почерк указывает на акт творения.

  ... Он расслышал, как в воздухе что–то — непонятно что, но несомненное что–то — словно сказало ему: да, да, да.”

~ ЭПИЛОГ ~

  “Ранним утром в воскресенье Леня с женой и дочкой отправился в лес. ...

  ... Никто не говорил, и репродуктор тоже ничего не говорил, вообще не было ничего, кроме музыки; но он догадался.”

Дмитрий Быков — Июнь (13/14)

<< Ранее

&  Описать то время смог бы только тот, кто в нем не жил, ибо у того, кто жил, сломались все механизмы для описания. Ужасна была именно постепенность этой перемены, ибо когда привыкаешь — перестаешь понимать, что, собственно, тебя не устраивало.

&  На Крастышевского словно навалилась гигантская тяжесть большинства, мешавшая себя сознавать, ибо если большинство так терпело и, более того, так хотело — значит, ему было так надо. Крастышевский не мог сформулировать, почему надо. Он знал лишь, что здесь не было и следа оргиастической радости фашизма. Немцы мечтали быть плохими и с энтузиазмом бросались в бездну, русские же мечтали быть хорошими и могли стать хорошими только ценой покорности. Страх сковал все их потребности. Они строили из–под палки, почти не читали, о творчестве не могло быть и речи. Но они были хорошими, и ими были довольны.
     Опрокинуть такую власть было невозможно.

&  Бог явил ему один из своих главных законов: бойся своих желаний, они осуществляются. Или, как говорил Сенека в нравственных письмах, ... — смело проси Бога: ничего чужого ты у него не просишь.

&  Они так долго, так сильно готовились к всемирной схватке! — но вместе с двадцатыми годами иссяк пыл. Ничего, ничего больше не было. Крастышевский читал — и физически чувствовал нервную дрожь, которая их там била: они говорили об отказе от оборонной тактики, о новых командирах, о неизбежности войны, — а слышалось ааа, ыыы! И о чем бы ни заходила речь, сквозь всю мнимую уверенность он слышал, чувствовал дрожь. Хотя на поверхности было сплошное «разгромим».
     Выходило, что они привыкли бить своих, и это понравилось. Они не встретили ни малейшего сопротивления — и теперь панически страшились любого врага. Как всякий многолетний правитель, они расслабились. Как всякий мещанин, состарились. Молодого, цепкого хищника больше не было; герой, прославившийся эксами, то есть в сущности мародерством, — оказался неспособен к открытому бою. Все это время продолжали жрать своих; все это время место дубов занимали осины; все это время они гнили. Не было больше ни великих строек, ни грандиозных планов; кажется, они уже смирились с тем, что станут сырьем для другого хищника, отдадут ему всю свою сырость, всю нефть — и будутсмотреть, как он грызет остатки Европы, косясь уже и за океан.

Окончание >>

Дмитрий Быков — Июнь (12/14)

<< Ранее

&  Крастышевский начитался ужасов о войне четырнадцатого года и помнил общую патриотическую истерику. Это была дичь, мерзость, позорище.
     Вдруг словно разрешили наихудшее, и люди этим разрешением радостно воспользовались. Он был в седьмом классе, и все, кого он ненавидел, тут же ринулись в погромщики.

&  Разрушение было не за горами. Но если даже оно предопределено, ... это не повод приближать неизбежное. Мы все умрем, но лучше не торопиться.

&  Завоевать Россию было нереально, последнюю в истории попытку покорить и покроить ее предпринял Наполеон: положим, он вовсе не собирался захватывать Россию целиком, но Россия не понимала всех этих тити–мити, всех этих рыцарских представлений и локальных задач. Кто с мечом к нам придет и так далее, ради каковой концовки и был переделан убийственный сценарий под характерным названием «Русь». Можно былозахватить столицу России — и все равно закончить войну в собственной столице, с полным разгромом. Россия непобедима, поскольку колоссально и огромно необхватна; Россия не знает никакой другой войны, кроме как до последнего человека; локальных поражений она не замечает вовсе, и ни Крымскую, ни Японскую войну не принимает всерьез. Те, кто негодует по поводу этих поражений, элементарно не понимают собственной страны.

&  Уже кое–кто припоминал лозунги «На Берлин»; уже напечатали в собрании сочинений плакаты Маяковского о том, как у Вильгельма Гогенцоллерна размалюем рожу колерно, — страшные вариации на тему «Француз не тяжелей снопа ржаного»; «В славном лесе Августовом битых немцев тысяч сто вам. Враг изрублен, а затем он пущен плавать в синий Неман». Уже такое печаталось, что стыдно было всегдашних разговоров о миролюбии; уже и самые эти разговоры были непредставимы.

&  Враг, при всем внешнем сходстве, сильно отличался. Дело было даже не в том, что здесь для порядку иногда заговаривали о будущем, а там превозносили прошлое, великую эру ледяных титанов. Истинное различие коренилось в том, что здесь преобладала религия аскезы, простоты, гражданской скорби — ибо хорошим жителем считался только тот, у кого почти ничего небыло, а если что–то давали — то нехотя, и с таким видом, будто надо было немедленно поклониться и вернуть. Там же царила сплошная радость, цветущее физическое здоровье — особенно контрастное на фоне местной желтолицести, сероодетости, постоянной пришибленности. Там с восторгом, с ликованием позволяли себе встать на четвереньки; там всё понимали, но продолжали с упоением лгать. Фашизм в том и заключался, чтобы с радостью преступать осознанный, отлично понимаемый моральный закон: с оргиастическим детским криком пасть в объятия дьявола.

Далее >>

Дмитрий Быков — Июнь (11/14)

<< Ранее

&  Годочек, русачки, жидочки, кровушка — все было мерзко, ласкательно, как подслащенное дерьмо.

&  Теперь начиналось такое, что он забывал, на каком свете засыпал, — потому что просыпался каждый раз на другом. Все портилось стремительно, бесповоротно и так наглядно, как он себе даже не представлял. И самое ужасное, что многие были рады. Удивительно еще было, что радовались не все. Но общий восторг был нескрываем...

  ... И что–то мигнуло в воздухе, но он не понял — что; словно взорвалось где–то, но не рядом, а километров за семьсот.”

~ ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ~

  “А вот у Игнатия Крастышевского все время было свободным, а между тем времени не было совсем. ...

&  Слово стояло в центре русского мира, служа универсальной компенсацией. Большинство названий русских романов содержало «и» — «Преступление и мир», «Война и дети», «Отцы и думы», «Былое и наказание», — но это было «и» в значении «зато»: война, зато какие дети! Отцы, зато какие думы! Мы живем вот так — зато какое у нас слово! «Зато» было более важным, более значимым словом, нежели «авось».

&  Самым перспективным жанром двадцатых был плутовской роман. Первым плутовским романом было Евангелие — рецепт был прост и включал десять составляющих.
     В центре странствующий Учитель, превращавший воду в вино и даже воскрешающий мертвых. Носитель прогресса, смягчающий жестоковыйный мир отца. С отцом всегда были проблемы: иногда его вовсе не было видно, иногда — призрак. Учитель непременно умирал и воскресал, ибо сам плутовской роман бывал наиболее успешен в яме, в период темных веков между двумя светлыми полосами. Так, христианство родилось между античностью и Ренессансом, а Гамлет и Дон Кихот были последышами Ренессанса в преддверии Просвещения. Возникновение шекспировского вопроса объяснялось тем, что во времена Шекспира сам он был никому не интересен, рукописей его не собирали, личность не только не помнили, а старались забыть. Интересны были Бомонт и Флетчер, которых сегодня в рот не возьмешь. Воскресение Учителя было залогом наступления новой светлой полосы, в которой, собственно, он и становился главным героем — как Рождество и Благовещение сделались главными сюжетами Возрождения. У Учителя всегда был глуповатый друг (иногда — ученик) и предатель (иногда — из числа учеников). Учитель всегда странствовал, потому что за повторение трюка в одном и том же месте могут и побить; иногда странствовали его альтер эго, как актеры в «Гамлете». Рядом с Учителем не могло быть женщины — она всегда ждала где–то, иногда за сценой; лучшим финалом было возвращение к ней и совместное рыдание, что так удалось в «Пер Гюнте»... Правариантом плутовского странствия была «Одиссея», в которую укладывались все прочие сюжеты. Любимым инструментом Учителя служило безумие, ибо часто только оно позволяло избежать расплаты. Так, Одиссей надеялся было избежать призыва на Троянскую войну, в порядке симуляции засевая поле солью, но Паламед оказался хитрей и положил под плуг Телемаха. Тут Одиссей быстро вошел в разум и сказал: «Всё, всё, поехали на войну». Здесь важно, что Одиссей не хотел войны. Он понимал, что от войны ничего хорошего не будет. Война нужна была Менелаю и Агамемнону для решения внутренних проблем. Елены, конечно, не было. Casus belli всегда выдумывается задним числом.

Далее >>

Дмитрий Быков — Июнь (10/14)

<< Ранее

&  И вообще, заметил Боря, все эти люди, которые исчезали, имели свои «но», за что их непременно следовало арестовать, и только мы, оставшиеся, были совершенны и ни в чем не виноваты. Это сформировался такой подход, его усердно воспитывали в последние пять лет — и воспитали.

&  ...вот ты увидишь. Я не говорю, что это идейно близко. Но это стилистически близко, а стиль решает все, вот ты увидишь.

&  Вы все исходите из каких–то теоретических вещей, а нет ничего, что отбрасывалось бы легче теорий. Есть только дух, а дух един. Сказать ли тебе, чьим любимым чтением был старик Гегель?

&  Я чувствую их кровную близость, потому что общий враг у них один; нет, не евреи, как ты подумал. Просто евреи всегда стараются оседлать будущее, чуют его первыми. Вот будущее и есть тех двоих единственный враг, потому что в будущем их одинаково нет, — понимаешь? И даже если они сцепятся в какой–то момент — во что я не верю, потому что это будет самоубийством для обоих, — если даже они сцепятся, то с единственной общей целью: положить в этой схватке побольше будущего, убить всех.

&  Сергеев тогда меня не понял, а надо было прислушаться: есть народы, которых сама история научила заранее трепетать, и есть представители этих народов, которые особо приспособлены к трепетанию. Эти представители — изгои среди изгоев, и среди евреев тоже такие есть — те, кто оторвался от корней. Они ни для кого не стали своими, но перестали быть и частью своего гетто; всё, что они выиграли, — сорванную кожу, невыносимо обостренное чутье. И потому я знаю все, что будет, говорил Боря невидимому Сергееву.

Далее >>

Дмитрий Быков — Июнь (9/14)

<< Ранее

&  В Америке могут дружить люди разных взглядов, а в России нет. В чем дело? В том, что помимо взглядов у американцев есть нечто общее, и это больше любого разногласия. В России же людей не связывает ничего, кроме разве виноватости. Американцы ... объединены тем, что за ними стояла Америка, и это делало их защищенными. Их нельзя было трогать — как послов. Даже в России, где не действовал ни один закон — и даже закон всемирного тяготения действовал прихотливо, — с ними лучше было не связываться. Когда Борис встречал американца, он понимал, что американец неуязвим: его можно ограбить или убить, вот только худо тебе будет. Когда же — в Париже, например, — Боря встречал русского, и не жалкого эмигранта, а гордого советского гражданина, он чувствовал прежде всего эту уязвимость, потому что защищать такого человека никто бы не стал. Наоборот, Родина была бы только рада от него избавиться, у нее и так их слишком много. Чтоб ты лопнуло, проклятое, да зачем ты и родилося.

&  В России нельзя быть хорошим человеком, ... потому что все коллизии, которые продуцировала Россия, были коллизии увечные, выморочные. Вот почему всякий моральный выбор непременно превращал тебя в подлеца. Если ты сопротивляешься, ты желаешь зла миллионам, которые счастливы. Если не сопротивляешься, ты предатель собственных взглядов.

&  Он принимал решения только за себя, отшвырнув подлый принцип — «Действуй так, чтобы тебя можно было взять за образец». Тут никого нельзя брать за образец, и сама идея образца — глупая, подлая — чужда человеческой природе. Каждый решает в первый и последний раз.
     Не сказать, чтобы он на этом успокоился, но ему полегчало.

&  ...ей было, кажется, совершенно не до него: была сосредоточена на своем. Она словно ощупывала больной зуб, который страшно было лечить и нельзя выдрать, — занятие увлекательное, спору нет, но совершенно бесплодное.

&  ...ссылка — единственный способ пересидеть все прочие кары: тот, кто успеет пострадать раньше всех, в сравнительно мягкие времена, так и будет числиться уже наказанным, а возможно, исправившимся...

Далее >>

Дмитрий Быков — Июнь (8/14)

<< Ранее

&  Тем, наверху, немедленно была необходима война. Они жили войной. Они заходили на нее с разных сторон, пробовали здесь и там: Япония, Испания... Им не впервой было лечить внутренние проблемы внешним воздействием. Только война могла разрешить все. Она списывала что угодно, объединяла нацию, запрещала задавать вопросы. Так было множество раз — всегда, когда явно не получалось. А что не получалось — видели уже все.
     Война выручала Николая Первого, Александра Второго, война должна была спасти империю.
     И никогда не спасала, ибо ни одной проблемы не решала, а загоняла вглубь. Кровопускание было некогда любимым методом лечения, это называлось «бросить кровь»; оно и в самом деле могло спасти от апоплексии, но больше ни от чего. Война была замечательным способом маскировать пороки под добродетели. Война отмывала, переводила в разряд подвига что угодно — и глупость, и подлость, и кровожадность; на войне нужно было все, что в мирной жизни не имеет смысла. И потому все они, ничего не умеющие, страстно мечтали о войне — истинной катастрофе для тех, кто знал и любил свое дело. Но у этих–то, у неумеющих, никакого дела не было, они делали чужое, и потому в них копилась злоба, а единственным выходом для злобы была война. На войне не надо искать виноватых — виноватые были назначены; на войне желать жить было изменой, и те, кому было чем дорожить, объявлялись предателями. Слово «предатель» вообще теперь было в большом ходу.

&  Борис сам не заметил, как разговоры сделались опасны. Еще в тридцать втором году прилично было шутить; больше того — неприлично было не шутить. И в тридцать третьем еще шутили, а потом вдруг перестали.

&  Хотя предсказуемы все финалы, — но есть разница: умрут все, но некоторые перед этим живут, а другие нет.

&  Запрещается только то, что будет востребовано в узком кругу. Началось с запрета на волшебную сказку — но неужели вы думаете, что собственные их дети будут расти на книгах о двигателях? Высшая правда заключается в том, чтобы верхи ели одно, а низы другое; этого установления не опровергла еще ни одна власть, ибо в противном случае исчезли бы любые стимулы к этой власти стремиться.

&  ...чтобы нами пользоваться, они должны нас запретить. Теперь наш долг — доказать, что мы им необходимы; ...

Далее >>

Дмитрий Быков — Июнь (7/14)

<< Ранее

&  У этого чертова колеса, в котором все они теперь крутились, была не причина, а цель, и цель состояла в том, чтобы все крутились в колесе. Предлог же был неважен, как неважен он на Страшном суде, потому что все виноваты. Может быть, все это было правильно. Может, попросту не было другого способа добиться, чтобы хоть кто–нибудь работал. Может, действительно проходили сложный этап во враждебном окружении, а враждебное окружение — такая вещь, что надо изо всех сил давить изнутри, дабы поддерживать давление на границы и сохранять форму, так объяснял один физик, впоследствии сам ставший элементом этого давления, но выпущенный по письму коллег (после чего его место колодника заняли десятеро).

&  «Разве вы не знаете, ЧТО НЕ ВСЕ ЛЮДИ ВОСКРЕСАЮТ?».

&  Когда вся страна ловит шпионов, первыми лишаются ума старики.

&  Боря ненавидел воспоминания, считая их вообще дурным тоном, люди модерна не должны позволять себе этого; ...

&  Он показал ей городской вал, и штаб, где собирались команчи, и гимназию. Грустно было все это. Прошлое слежалось пластами, трогать их не следовало. Слишком много было всего, слишком со многим пришлось примириться. Он всегда гордился своей адаптивностью — и доадаптировался до того, что давно утратил себя. Собственная личность никогда не казалась ему ценной, а между тем там кое–что было...

&  Вот так всегда — мы разбудим, а потом изумляемся.

Далее >>

Дмитрий Быков — Июнь (6/14)

<< Ранее

~ ЧАСТЬ ВТОРАЯ ~

  “А вот Борису Гордону свободного времени почти не выпадало, потому что у него была ответственная журналистская работа, жена и любовница. ...

&  этот навык — доверять самым дурным предчувствием — был воспитан долгим опытом.

&  Так все сошлось, что счастливее он никогда не был, и никогда не чувствовал в себе таких сил. И притом не было вечной тревоги — вот, жизнь проходит, что я делаю? Он делал то, что нужно: он был счастлив, а остальное ничего не значит.

&  Ведь недоверие внушает вовсе не тот, кто смотрит скептически, поругивает сквозь зубы, — таким никогда ничего не бывает. ... А пылкие, пусть самые искренние похвалы — уже подозрительно: что этот хвалитель прячет, что скрывает? Наверняка ему есть что замаливать.

&  Сказал же один из самых умных людей, встречавшихся Боре: ... может быть, советская логика потому и была всесильна, что повторяла мировую, — здесь тоже самое возвышенное подвергалось самому унизительному, дабы никто не заносился. Так вот, сказал же и Боря как–то, занеся статью к пушкинскому юбилею: да, я люблю колхозы, я горжусь колхозами, они лучше мякинной навозной русской деревни. Но я не могу сказать это вслух, потому что меня не так поймут.

&  Удивительное дело, самый жаркий сторонник подозрителен, потому что, наверное, есть зачем лукавить, — а скептика не тронет никто, он ЧЕСТНЫЙ. В их логике надо быть честным. В уме, таланте, даже и доброте всегда подозревается притворство, а плохой — значит подлинный, плохие в безопасности. Но спасут ли плохие, когда придется?

&  Тут если и налаживали чью–то одну судьбу, ломали за это десятка два других; если разжимали челюсти, выпуская одного, — взамен заглатывали сотню.

Далее >>

Дмитрий Быков — Июнь (5/14)

<< Ранее

&  Миша вышел из военкомата — пошел мягкий снег, он порхал вокруг совершенно по–школьному, и так мило было все, в самом деле, совсем как в детстве, когда всё решали за тебя; как любой человек, получивший по голове обухом, Миша испытывал легкое удовлетворение, спокойствие, временное примирение с участью.

&  Он вообще теперь не умел сдерживаться, когда видел человека хуже себя: раз со мной так, почему же я должен иначе?

&  Неприлично было страдать, неприлично жалеть, иначе чего все они стоили?

&  Зима заканчивалась, ... и начиналось то, о чем он особенно и не задумывался, потому что изменить все равно ничего не мог.

&  на катке было как–то пустынно, ... — так выглядели самые безнадежные в палатах его больницы, когда ясно, что сделать уже ничего нельзя, и их торжественно оставляли в покое. Он понимал, что надежда в таких случаях только унижает — надежда вообще унизительна.

&  А кого он любит? Он никого не любит, себя тоже. Ничего, в армии его научат быть проще, вышибут эту лишнюю сложность, и будет он любить суп, только суп. Непременно гороховый. Зато страстно.

&  Вот всё так — поманит и разочарует: мы боимся, чтобы важное не свершилось, и оно в самом деле не свершается.

&  — Сифилис! — сказал отец и поднял палец. — Сифилис заслужить надо! Бодлер, Ницше, теперь ты. При сифилисе, скажу тебе на будущее, сыпь имеет вид звездного неба, и она не красная, а белая.

&  И непонятно, было ли что–то, и с ними ли было. А главное, непонятно, что же такое случилось. Обещали вроде всемирный переворот, а тоже не вышло. Все то же самое, только труба пониже, дым пожиже и евреев побольше.

  ... И что–то мигнуло в воздухе, он не понял, что.”

Далее >>

Дмитрий Быков — Июнь (4/14)

<< Ранее

&  Побыть лишним иногда совсем не лишне. Лучше лишним, чем пристроенным.

&  Человек, который себя винит, для остальных еще более уязвим.

&  Надо, надо было возненавидеть все прежнее, чтобы теперь терпеть настоящее.

&  Мише всегда было свойственно недооценивать себя раннего, думать, что он только в последние дни начал что–то понимать, — обычная черта человека, ценящего новый опыт и презирающего собственное прошлое...

&  — Ну ты как? — спросил Борис, который всегда брал на себя самое трудное. Комиссары бывают двух видов: одни первыми поднимаются в бой, другие выслушивают донесения. Хорош или плох был Борис, но он поднимался первым.

&  — Ты приходи весной, — сказал Паша, становясь вдруг сочувственным и почти заговорщицким. Это тоже была комиссарская манера — внезапно, сразу после несостоявшегося расстрела, предложить чаю и посвятить в тайные планы.

&  — Вкус водки чувствуют не все. Ее вкус — божественный, ни на что не похожий, но большинству она невыносима, как истинное искусство. Господь поставил барьер.

&  Человека, употребляющего в поэзии слово «тихонько», следует до конца дней разжаловать в детские поэты и обязать писать про зайку.

&  Самая большая пошлость — это говорить про все: пошлость. Живое все пошлость, ты не находишь?

Далее >>

Дмитрий Быков — Июнь (3/14)

<< Ранее

&  Это была чушь, но в ней что–то было. Во всякой чуши что–то бывает, и порой кажется, что она–то и есть истинное лицо мира.

&  Вообще все самое важное надо откладывать на завтра. Сегодня рано, послезавтра поздно.

&  Если бы Творец творил коллективно, мир был бы невыносимо скучной равнодействующей.

&  Из разговоров в квартире Миша запомнил главным образом, что год был плохой, високосный, и наступающий наверняка будет счастливее. Сам он не мог сказать о сороковом годе ничего однозначного...

&  Победителю вообще плохо: все время надо бояться, не уведут ли победу. А он теперь в нише благородного проигравшего — не побежденного, но именно проигравшего; и победа у него впереди. Так во всем.

&  — Они все время празднуют, ты заметил? Все празднуют. Все что–то отмечают. То у них Пушкина застрелили, то Маяковский застрелился. Им плевать, что первого поэта России пристрелил, как собаку, французский педераст, а последний поэт застрелился из боязни сифилиса, как гимназист. Они празднуют, изволят кушать. И заметил ты, что они кушают? Этого приличный человек в рот не взял бы. Они едят краба, морского таракана, едят миногу, морскую пиявку, которая даже не рыба. Она прогрызает рыбу и паразитирует на ней. С нее свисает, болтается, — он показал. — Впрочем, какие праздники, такие и закуски.

&  Миша подумал, что приспособился наконец к безразмерному свободному времени, которое у него теперь было.
     Он свободно плавал в нем, а не пережидал. Вообще, когда ты плаваешь в мире, а не относишься к нему как к временному испытанию, можно дождаться ответа, иногда благожелательного.

Далее >>