Показаны сообщения с ярлыком Стругацкие. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком Стругацкие. Показать все сообщения

13 февр. 2020 г.

Stalker (1979)

Stalker: "Prison"? I'm imprisoned everywhere.

Writer: My dear, the world is so unutterably boring. There's no telepathy, no ghosts, no flying saucers. They can't exist. The world is ruled by cast-iron laws. These laws are not broken. They just can't be broken. Don't hope for flying saucers. That would be too interesting. ... There is no Bermuda Triangle. There's Triangle ABC, which equals Triangle A prime, B prime, C prime. It's all so tedious, so very tedious.

Writer: In the Middle Ages, life was interesting. Every house had its goblin, each church had God. People were young. Now every fourth person is old. It's boring, my angel. It's so boring.

Professor: What do you write about?
Writer: About my readers. No sense in writing about anything else. There's no sense in writing about anything.

Writer: What are you? A chemist?
Professor: I'd say a physicist.
Writer: That's probably tedious, too. Searching for the truth. You dig here and there. The nucleus consists of protons. That's a good dig. Triangle ABC equals Triangle A prime, B prime, C prime. But with me, it's a different matter. I dig for the truth, but, while I do, something happens to it. The truth changes into a pile of — I won't say what.

Writer: I seldom think. It's bad for me. It's impossible to write and keep thinking about success or failure.

Writer: Damn! I forgot to buy cigarettes.
Professor: Don't go back.
Writer: What is it?
Professor: Well...
Writer: You're all like that. You believe any superstitious rubbish.

Writer: It's all a lie. I don't give a damn about inspiration. But how can I put a name to... what it is that I want? How am I to know I don't want what I want or that I really don't want what I don't want? These are intangibles where the moment you name them, their meaning evaporates like jellyfish in the sun.

Writer: My consciousness wants the triumph of vegetarianism. My subconscious longs for a juicy steak. So what do I want? I want world supremacy, at the very least.

Stalker: This is the Zone. It might seem capricious. But at each moment, it's as if we construct it according to our state of mind.

Stalker: There's no going back. Nobody goes back the same way they came.

Stalker: How did you get here?!
Professor: Most of the way, I crawled on all fours.
Stalker: Incredible. How did you manage to overtake us?
Professor: Overtake you? I came back here for my rucksack.

Writer: What's there to understand? Don't pull my leg with your binomial theorem and your psychological explanations. We're out of favor at the institute... We're refused funds for an expedition... So let's fill the rucksack with manometers, shit-ometers... slip into the Zone illegally... and check all the local miracles with algebra. No one in the world has any conception about the Zone, so it'll be a sensation... Television, your lady fans getting hot flashes, people carrying brooms as if they were laurel wreaths. Then our professor appears all in white and declaims, "Mene, mene. Tekel upharsin." Naturally, everyone gapes and shouts, "Give him the Nobel Prize!"
Professor: You bedraggled hack writer. You homegrown psychologist. Fit only to scribble graffiti in lavatories, you talentless clod!
Writer: That's feeble stuff. Call that an insult? You don't know how it's done.
Professor: All right. Suppose I'm after a Nobel Prize. What are you after? Want to bestow on mankind the pearls of your bought inspiration?
Writer: I spit on mankind. In all of your mankind, only one man interests me. Am I worth anything, or am I shit like certain other people?


Writer: Listen, Chingachgook. You've brought so many people here...
Stalker: Not as many as I would like.
Writer: It doesn't matter. Why did they come? What were they after?
Stalker: Happiness, more than anything.
Writer: Yes, but what kind of happiness?
Stalker: People don't like to reveal their innermost thoughts. Anyway, that concerns neither you nor me.

Writer: You've been lucky. All my life, I have never seen one happy person.
Stalker: Nor have I. They return from the Room, and I guide them back. And we never meet again. Wishes don't come true immediately, you know.
Writer: And you've never wanted to make use of this Room?
Stalker: I'm fine as I am.

Writer: Professor, listen. I'm thinking about inspiration you can buy. Suppose I return to our godforsaken city a genius. Understand? But a man writes because he's tormented, unsure of himself. He has to keep proving his worth to himself and to others. But if I'm convinced I'm a genius... then why do I need to write? What's the deal?

Stalker: You were talking about the meaning of our life... the unselfishness of art. Now, take music. It's connected least of all with reality. Or, if connected, then it's without ideas. It's merely empty sound without associations. Nevertheless, music miraculously penetrates your very soul. What chord in us responds to its harmonies... transforming it into a source of delight, uniting us and shattering us? Why is all this necessary? And, above all, for whom? You'll reply, "For no one and no reason." No. I doubt that. For everything in the final reckoning has a meaning. A meaning and a reason.

Writer: Another experiment. Experiments, facts or truth as a last resort. But there's no such things as facts, especially here. All this is someone's idiotic invention. Can't you tell? You, of course, want to know whose invention. What good will it do you to know? Whose conscience will be bothered by it? Mine? I have no conscience, only nerves. Some bastard abuses you, you're hurt. A different bastard praises you, you're hurt. You put your heart and soul into your work, and they devour you. They even devour the filth in your soul. They're all literate. They all have voracious appetites. They all keep crowding round — journalists, editors, critics, a constant stream of women. All of them clamoring for more. What kind of writer am I... if I detest writing? If it's torture for me, a painful, shameful occupation, something akin to extruding hemorrhoids... I used to think my books helped some people to become better, but nobody needs me. If I die, in a couple days, they'll find someone else to devour. I wanted to change them, but they've changed me to fit their own image.

Writer: Once, the future was only a continuation of the present. All its changes loomed somewhere beyond the horizon. But now the future's a part of the present. Are they prepared for this? They don't want to know anything. All they do is gobble.

Stalker: You certainly are lucky. Now you'll live to be a hundred.
Writer: Why not forever? Like the Wandering Jew.

Stalker: We're now standing at the threshold. This is the most important moment... in your life. You must know that... your most cherished desire will come true here. Your sincerest wish, the desire that has made you suffer most... There's no need to speak. You must only... concentrate and recall all your past life. When a man thinks of the past, he becomes kinder. But the main thing — The main thing is... you must believe. Now go.

Professor: Obviously there must be a principle — never to perform irreversible actions. I understand that. I'm no maniac. But as long as this canker is open to any scoundrel... there can be no rest. Maybe something inside us won't permit it?
Writer: Poor guy, he's made himself a problem...

Stalker: There's nothing else left to people on Earth. This is the only place to come to when all hope is gone. You have to come here. Then why destroy hope?

Stalker: My God, what kind people are they?
Wife: Calm down. It isn't their fault. They should be pitied, not abused.
Stalker: Their eyes are blank. They're thinking how not to sell themselves cheap, how to get paid for every breath they take. They know they were born to "be someone," to be an elite! They say, "You live but once." How can such people believe in anything at all?

Stalker: Nobody believes. Not only those two. Nobody. Who shall I take there? Oh, Lord. The most terrible thing... is that nobody needs that Room and all my efforts are in vain.

Wife: If you want, I'll go there with you. Do you want that? Do you think I've nothing to ask for?
Stalker: No. You mustn't.
Wife: Why?
Stalker: No. What if you fail, too?

Wife: It's just fate. It's life. It's us. And if there were no sorrow in our lives, it wouldn't be better. It would be worse. Because then there would be no happiness either. And there'd be no hope. So...

--
+ Quotes on the IMDb

18 июл. 2014 г.

Трудно быть богом


nostradamvs:
Это было действительно интересно. Причём интересен не сюжет (его в фильме, в отличие от книги, практически нет), не диалоги (у Германа они совершенно безумны), не кино как таковое. Интересно, как это сделано.
...сюжетные компоненты, которые имеют значение, занимают суммарно не более 20 минут из трёхчасовой картины.
Если вы не читали «Трудно быть богом» — не смотрите фильм, вы ничего не поймёте, потому что объяснений 90% действий героев в фильме нет, их нужно знать из книги.
Если вы купили попкорн перед фильмом (как сделало ползала), идите на другой фильм. Ни один, из купивших попкорн, не досидел до конца. В зале было человек 100, вышло около 40.
..........
Герман снял квинтэссенцию арт-хауса, и он могуч, но, если честно, хорошо, что это его последний фильм.

mi3ch:
Тот, кто не читал этот роман Стругацких, ничего не поймет. Но тому, кто не читал его и смотреть фильм не надо.

Весь фильм — ожившая картина Брейгеля. Брейгеля Мужицкого. Такого кино никто больше никогда не снимет.

Прекрасно, что технологии не позволяют передавать запахи.

На лицах людей после окончания фильма просветление — да! я сделал это! я досмотрел фильм до конца. Это тяжело. Как на Эльбрус сходить. Так что оцените трезво свои силы.

Ω De best!


alekstarn:

Трудно быть гением

Это серый мир чавкающей грязи, где суетятся серые, безликие, словно из той же грязи слепленные люди, похожие друг на друга, как два серых грязевых комка. Здесь серо все — и чувства, и лица, и одежда, и мысли. Сера даже жестокость их злодейств — слепых, случайных, совершаемых по ходу дела. Убил, как высморкался. Вывалил в серую грязь серые кишки из чьего-то серого живота — и пошел себе дальше, как ни в чем не бывало... «Вот такие мы...» — словно говорит Герман...

Увы... Последний фильм великого режиссера оказался совершенно беззащитен перед псевдо-философической, псевдо-литературной туфтой братьев Стругацких.

humus:
Мой приятель 3pac, простая душа, за жизнь посмотревший максимум десяток фильмов одним из первых решил ознакомиться с последним фильмом Германа, поскольку в сотне прочитанных им книг «Трудно быть богом» находится в топ-10. На выходе у него получилась короткая рецензия в виде старого анекдота:
«Едет Ромео, на коне весь в говне, и конь весь в говне, нет места на них которое не обосрано.
Дорога вся в говне.
Верстовые столбы все в говне, аж свисает.
Подъезжает к замку.
Ров до упора говном заполнен.
Со шпилей говно свисает, стены все в говне.
Открываются ворота, которые тоже все в говне, на заднем плане курицы в говне бегают, говно клюют.
Свиньи в говне лежат и его же жрут.
Прислуга вся в говне.
Джульетта у ворот вся в говне, волосы в говне, шлейф в говне.
Ромео Джульетте: «Джульетта, где у вас здесь посрать можно???»
..........
«Трудно быть богом» была неплохой историей о том, как интеллигентный москвич из хорошей семьи неожиданно оказывается за МКАДом и медленно съезжает с катушек от проблем с отсутствием горячей воды, регулярным отключением света и от наличия быдловатых соседей по подъезду. Заодно Стругацкие показали, что их «коммунизм с человеческим лицом» достиг такого же уровня некомпетентности как и тот окружающий мир, который они пытались в своем творчестве переделать в соответствии со своими шестидесятническими представлениями. Если «коммунары» посылают на работу за границу настолько неподходящих по всем данным работников, то одно из двух — или Антон получил это назначение по протекции, или кто-то решил избавиться от надоеды таким способом, заодно подсидев прямое начальство этого олуха. Впрочем, к фильму Германа все это не имеет никакого отношения.
--
On the IMDb
Σ I did it!

8 янв. 2006 г.

А. и Б. Стругацкие — За миллиард лет до конца света

А. и Б. Стругацкие За миллиард лет до конца света
  “"...белый июльский зной, небывалый за последние два столетия, затопил город. ...

&  — Меня злит не то, как он сделал свой выбор, — проговорил Вечеровский медленно, словно размышляя вслух. — Но зачем все время оправдываться? И он не просто оправдывается, он еще пытается завербовать других. Ему стыдно быть слабым среди сильных, ему хочется, чтобы и другие стали слабыми. Он думает, что тогда ему станет легче. Может быть, он и прав, но меня такая позиция бесит...
    Я слушал его, раскрыв рот, а когда он замолчал, спросил осторожно:
    — Ты хочешь сказать, что Глухов тоже... под давлением?
    — Он был под давлением. Теперь он раздавлен.
    ...

    — Ты меня не понял, — с легким нетерпением сказал Вечеровский. — Меня бесит вовсе не выбор Глухова. Какое я имею право беситься по поводу выбора, который делает человек, оставшийся один на один, без помощи, без надежды... Меня раздражает поведение Глухова после выбора. Повторяю: он стыдится своего выбора и поэтому — только поэтому! — старается соблазнить других в свою веру. То есть, по сути, усиливает и без того могучую силу. Понимаешь меня?


  ... Я сидел скорчившись, прижимая к животу обеими руками свою белую папку, повторял про себя — в десятый раз, в двадцатый раз повторял про себя: «...с тех пор все тянутся передо мной глухие кривые окольные тропы...»"”

6 янв. 2006 г.

А. и Б. Стругацкие — Дни Кракена

А. и Б. Стругацкие Дни Кракена
  “На третьем курсе в университете Юлю Марецкую выбрали комсоргом факультета и затем переизбирали еще два раза. ...

&  — Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики. Возьмем и эту!

&  — Не вешайте носы, друзья. Помните, у Пушкина? "Умирать так умирать, дело служивое". Конечно, вы еще молоды... А я другой смерти и не желал бы. Мой дед был военным моряком и подорвал на себе фашистский танк под Сталинградом... Мать и отец погибли во время второй экспедиции Кожина. И я тоже умру на посту. И желаю такой смерти своим сыновьям. Настоящему человеку не пристало подыхать от старческой немощи в своей берлоге.

&  — С этим, конечно, можно спорить, Андрей Андреевич...
    — Можно, — согласился профессор. — У каждого свой взгляд на такие вещи. Ит депендз, как говорил коллега Старк.

&  — Эх ты, старый хрен. В Испании — и не женился! Смотри, опоздаешь...
    — Жениться, Олег, никогда не поздно и всегда рано, — сказал Григорий вдумчиво.

&  — Ну и как жизнь?
    — Да так. День живем, неделю хочем.

&  Она меня раздражала. Есть люди с каким-то редкостным, книжным сочетанием необыкновенной душевной доброты и совершенно твердокаменных заблуждений. Это те самые, которые любят обиженно говорить: "Чем больше делаешь добра, тем хуже к тебе относятся". Мне приходилось сталкиваться с ними в армии — это были ефрейторы и сержанты из сибиряков и украинцев. Я никогда не сомневался, что в Юле главное — большое чутье к чужому несчастью и что она готова сеять добро любой ценой. Но переносить ее даже в небольших дозах очень трудно, может быть потому, что она никак не способна понять, что люди вокруг не добрые и не злые, что каждый человек очень сложен и может очень сильно отличаться от нее. Она навязывает тебе свое хорошее отношение, выстаивает за тебя очереди в буфете, мчится после работы за город за книжкой, которую тебе захотелось прочесть, но посидеть в ресторане и просто потрепаться в перерыв ты предпочитаешь с Костей Синенко, который не постесняется забрать у тебя последние два рубля, с легким сердцем утеряет рукопись, взятую тобой под честное слово в соседней редакции, или в самое горячее время станет проситься во внеочередной отпуск.


&  Она здорово привязалась ко мне и стала часто бывать в нашей редакции. Раза два она заходила даже ко мне домой, но я старался не поощрять ее. Возможно, она влюбилась, а скорее всего, просто чувствовала себя одинокой. ... Может быть потому, что я только слушал ее и никогда не рассказывал сам. Это вообще очень импонирует людям. Они видят в этом признак участия. Или еще потому, что я обедал в кафе, ужинал булкой с колбасой, и ей хотелось поставить меня на ноги. ... Впрочем, говорили мы главным образом о делах, и мне иногда думается, что для себя она оправдывала эту дружбу необходимостью живой связи с массами. Все-таки она очень меня раздражала, потому что я все время был чем-то обязан ей. Например, она научила меня играть в бадминтон.

&  Какая-то полицейская логика: не потому вне подозрений, что честный, а потому честный, что вне подозрений.

&  Погода была прекрасная, и я побрел домой пешком, выбирая самые тихие переулки. По дороге я вспомнил, что у меня кончился кофе, зашел в магазин и купил пачку за сорок четыре копейки, а заодно двести граммов буженины и масла. ... Кофе и хороший бутерброд с бужениной — это очень хорошо. Это не только хорошо, но и уютно. Ты себе представить не можешь, как уютно выкушать часа в два ночи большую фамильную чашку кофе, и никто не уговаривает тебя сонным голосом, что пора спать и что надо спать, когда спят все порядочные люди, и ты можешь сидеть и работать и думать, сколько угодно.

&  — Ну, ну, Юленька, — сказал я. — Не надо так расстраиваться. Пережили страшную войну, пережили кое-как культ личности, переживем и Ярошевича.

&  Что ж, это была у нас не первая ссора по принципиальному вопросу. И не последняя, надо думать. У нас редко случается, чтобы из-за принципиальных разногласий враждовали всерьез. Обыкновенно это горячие споры для души после плотного обеда или бесконечные самодовольные дуэты поверх рюмок с коньяком. А так как при этом не столько стараются уяснить точку зрения оппонента, сколько ищут способа его покрепче уязвить, то суть спора в конце концов исчезает в пучине празднословия, подобно песчинке в колодце.

&  ...меня пугает не беспринципность. По-моему, в общежитии достаточно трех принципов: не убивай, не кради, не лжесвидетельствуй. Гораздо страшнее тупая, мелочная, железобетонная принципиальность. Та самая, которая сводится к охотничьему инстинкту. Когда ловят на легкомысленном поступке, на неосторожном слове, на неправильно истолкованной мысли. Это от нее все гадости. Принципиальный человек быстро утрачивает драгоценное ощущение необходимости постоянной самопроверки. Принципиальность становится последней ступенью к уверенности в собственной непогрешимости. А что может быть ужаснее в человеке, да еще в неумном человеке, нежели абсолютная и непоколебимая уверенность в собственной правоте при любых обстоятельствах и в любую минуту!

&  — Ты славный парень. Но ты лишен информации. А что сказал Винер? Винер сказал: "Чем более вероятно сообщение, тем меньше оно содержит информации".

&  Неплохо было бы вареного осьминога, но осьминогов в "Пекине", по-моему, никогда не подавали. Вообще после того, как уехали китайские повара, готовить здесь стали гораздо хуже. Осьминога бы наверняка испортили, а лапшу не испортишь, разве что она подгорит, вино разливают в Китае, кофе везде одинаковый.

&  Позади коробки с французскими карточками стоит настольный психотермобарометр, изящный на вид прибор, непоколебимо показывающий "к ясной погоде", плюс один градус и сто процентов. Мне подарили его друзья на день рождения, предварительно уронив в переполненном автобусе. Каждый раз, когда он попадает мне на глаза, я вспоминаю своих друзей. Это плохо, друзей надо помнить всегда — прекрасное правило, следовать которому также трудно, как и любому другому, столь же прекрасному.

&  Рядом с прибором располагаются две пачки сигарет "Друг", мраморный стакан для карандашей с пришедшей в негодность авторучкой и наполовину пустая пачка кукурузных хлопьев глазированных. Обособленно стоит пустой флакон из-под духов. Интересно, что может сказать такой набор предметов острому наблюдателю? Если учесть, что я пищу только карандашами или печатаю на машинке, терпеть не могу кукурузных хлопьев, курю только "Памир" и никогда не пользуюсь духами. Впрочем, я ни разу в жизни не встречал острых наблюдателей. Подозреваю, что это не столько объективная реальность, сколько литературный прием. Вроде выражения "в глазах ее вспыхнула нежность".

&  Книги. ... Кстати, о классификации. Не знаю, почему мы любим одни книги и не любим другие, но представляю себе, по какому признаку квалифицированный читатель относит книги к отличным, средненьким или серым. Квалифицированные читатели это те, кто, во-первых, читает много, а во-вторых, любит перечитывать. Не надо считать квалифицированным читателем равнодушного листателя, трудолюбиво читающего все подряд, не запоминая, не вспоминая, не влюбляясь в книгу, или тупого фанатика, который всю жизнь перечитывает один-
разъединственный пятый том полного собрания сочинений Шеллера-Михайлова. ... Так вот, квалифицированный читатель делит книги на серые, средненькие и отличные. Отличные и есть любимые. У каждого они свои. Впрочем, и серые, и средненькие тоже.
    Серую книгу, как правило, трудно или невозможно дочитать до конца. Для меня это "Семья Тибо", почти все советские детективы, "Ому" превосходного писателя Мелвилла, "Лунная дорога". Средненькая — это книга, которую прочитываешь с удовольствием, но перечитывать либо не тянет, либо тяжело. Примеры: большая часть советской и зарубежной фантастики, "Кобра под подушкой" Кима, "Учитель Гнус", "Три товарища", "Брат мой, враг мой", историческая серия Конан-Дойля. А отличная, любимая книга — это книга, которую можно просмаковать хотя бы один раз, к которой непременно возвращаешься, по которой в самых неподходящих обстоятельствах вдруг начинаешь скучать, как по славному человеку.
    Вот они, мои друзья и любимцы, слегка потрепанные, выстроились на полке безо всякой системы, некоторые, кажется, даже вверх ногами. Два черных с красным и серебром тома великого Хемингуэя. Я человек простодушный, больше всего люблю "Фиесту", "Иметь", "Трехдневную непогоду". И жалею, что не удалось достать "За рекой в тени деревьев". Настоящие ценители, вроде Пети Майского, меня презирают. Колосс Леонид Леонов, "Дорога на океан". Изумительная, неисчерпаемая книга. И по-моему, Курилов — единственный в мировой литературе образ настоящего коммуниста-мечтателя, на которого смотришь с благоговейным восхищением, задрав голову и придерживая шапку. "В окопах Сталинграда" Виктора Некрасова, воениздатовское издание с отвратительными дубовыми иллюстрациями, ничего общего не имеющими с живой умной яростью этой отличной повести. Том Ростана. Наверное, если бы не Щепкина, половина прелести "Сирано" для нас, русских, безвозвратно пропала бы. Сологуб, "Мелкий бес". Не возьму в толк, почему наши критические ослы так ополчились на него. Помимо всего прочего, это крепкое, сильнодействующее лекарство от обывательского запора. Перечитываешь с наслаждением и с тайной дрожью какой-то: господи, как хорошо, что я не такой, как славно, что у нас уже не так. "Признания авантюриста Феликса Круля". Единственная книга Томаса Манна, которую я люблю. Вероятно, за поразительную, блистательно-бесстыдную откровенность. И еще за то, что она по-старинному, по-диккенсовски уютная. "Новеллы" Акутагавы. Акутагава писатель особенный, аналогий ему нет ни в Японии, ни во всем мире. Интересно, что старательный, нарочито дословный перевод Фельдман очень идет ему. Так и кажется, будто японцы должны воспринимать оригинал так же, как мы воспринимаем этот на первый взгляд неуклюжий, спотыкающийся перевод. "Швейк", "Человеческая комедия" Вильяма Сарояна, Честертон, Бёлль, "Мост" Грегора. Сюда бы еще "Вернера Хольта", но он располагается полкой ниже, выдранный из номеров "Иностранной литературы" и заключенный в картонную корку от "Нового мира", рядом со "Счастливчиком Джимом", "Над пропастью во ржи" и Дудинцевым. Грэм Грин. Трилогия Яна. Лем. У меня только "Астронавты" и "Магелланово облако". Когда и если выйдет отдельным изданием "Солярис", я их выкину. А пока пусть стоят, представляют в моей ... библиотеке любезного сердцу моему пана Станислава. "Повести древних лет" Валентина Иванова. Опоздал купить "Русь изначальную". Олеша. Бабель. Солнечный и интеллигентный Бабель. Говорят, он работал до последней минуты. Ему повезло, начальник тюрьмы оказался его почитателем и разрешил работать в своем садике. Бабель так и умер под синим небом за дощатым столом, уронив голову на незаконченную рукопись.
"Туманность Андромеды" и "Великая Дуга". "Туманность" с дарственной надписью автора. Он меня, наверное, забыл, но я-то его хорошо помню. Огромный, видимо страшной физической силы человек в старом морском кителе и шлепанцах, с бледными твердыми глазами навыкат и щетинистыми серыми усиками. Это один из самых умных и добрых людей, кого я знаю, и я его люблю, за книги и его самого, да и нельзя его не любить, слишком в нем много того, что всегда хочется видеть в людях. За Ефремовым стоят два комплекта Уэллса, молодогвардейский и гослитиздатовский. И ни в одном нет отличной утопии "Люди как боги". "Три мушкетера", вечная книга, которую будут читать, пока на Земле нужны радость жизни, честь и храбрость. Стейнбек, "Зима тревоги нашей", будто в пару к "Мелкому бесу". Надо будет поставить их рядом. Трехтомник Чехова с зелеными корешками. Всё.

&  Несправедливо, но неприязнь всегда несправедлива, так же как любовь всегда права.

&  Я положил карандаш и потянулся. Хорошо потянуться после работы. ...

&  Происхождение человека, мозг, мышление — все это отличные темы для застольных бесед и поэтому интересуют меня издавна. О происхождении человека хорошо сказал мой годовалый внук: "То, что вы все произошли от обезьяны, — сказал он, — меня не удивляет. Странно, почему вас до сих пор не посадили. В клетку". О мозге неплохо отозвался Гален: "Мозг, — писал он, — есть наисовершеннейшая пища, изготовленная природой". Это сказано сильно, но не верно, потому что наисовершеннейшая пища, изготовленная природой, это коньяк с лимоном. И я не удивился бы, если бы конечной целью Материи было создание вовсе не царя природы — человека, а наисовершеннейшего коньяка с ломтиком лимона, а человек в этом процессе играл чисто вспомогательную роль орудия созидания.


  ... — Очень плохо, — повторил он. — Скорей приходи. Очень плохо. Ты сам увидишь. Пока.”

22 февр. 2000 г.

А. и Б. Стругацкие — Трудно быть богом

А. и Б. Стругацкие Трудно быть богом
  “Ложа Анкиного арбалета была выточена из черной пластмассы, а тетива была из хромистой стали и натягивалась одним движением бесшумно скользящего рычага. ...

&  Не шутите с терминологией! Терминологическая путаница влечет за собой опасные последствия.

&  — И я так полагаю, что приспособимся. Я полагаю, главное — никого не трогай, и тебя не тронут, а?
    — Ну нет. Кто не трогает, тех больше всего и режут.

&  Сущность человека, в удивительной способности привыкать ко всему. Нет в природе ничего такого, к чему бы человек не притерпелся. Ни лошадь, ни собака, ни мышь не обладают таким свойством. Вероятно, бог, создавая человека, догадывался, на какие муки его обрекает, и дал ему огромный запас сил и терпения.
    Затруднительно сказать, хорошо это или плохо. Не будь у человека такого терпения и выносливости, все добрые люди давно бы уже погибли, и на свете остались бы злые и бездушные. С другой стороны привычка терпеть и приспосабливаться превращает людей в бессловесных скотов, кои ничем, кроме анатомии, от животных не отличаются и даже превосходят их в беззащитности.
    И каждый новый день порождает новый ужас зла и насилия...

&  — Вероятно, вы правы, почтенный Будах, — сказал Румата. — Но возьмите меня. Вот я — простой благородный дон (у Будаха высокий лоб пошел морщинами, глаза удивленно и весело округлились), я безмерно люблю ученых людей, это дворянство духа. И мне невдомек, почему вы, хранители и единственные обладатели высокого знания, так безнадежно пассивны? Почему вы безропотно даете себя презирать, бросать в тюрьмы, сжигать на кострах? Почему вы отрываете смысл своей жизни — добывание знаний — от практических потребностей жизни борьбы против зла?
    — Вы задаете странные вопросы, дон Румата, — сказал Будах. — Забавно, что те же вопросы задавал мне благородный дон Гуг, постельничий нашего герцога. Вы знакомы с ним? Я так и подумал... Борьба со злом! Но что есть зло? Всякому вольно понимать это по-своему. Для нас, ученых, зло в невежестве, но церковь учит, что невежество — благо, а все зло от знания. Для землепашца зло — налоги и засухи, а для хлеботорговца засухи — добро. Для рабов зло — это пьяный и жестокий хозяин, для ремесленника — алчный ростовщик. Так что же есть зло, против которого надо бороться, дон Румата? — Он грустно оглядел слушателей. — Зло неистребимо. Никакой человек не способен уменьшить его количество в мире. Он может несколько улучшить свою собственную судьбу, но всегда за счет ухудшения судьбы других. И всегда будут короли, более или менее жестокие, бароны, более или менее дикие, и всегда будет невежественный народ, питающий восхищение к своим угнетателям и ненависть к своему освободителю. И все потому, что раб гораздо лучше понимает своего господина, пусть даже самого жестокого, чем своего освободителя, ибо каждый раб отлично представляет себя на месте господина, но мало кто представляет себя на месте бескорыстного освободителя. Таковы люди, дон Румата, и таков наш мир.


&  — Мир не может меняться вечно, — возразил Будах, — ибо ничто не вечно, даже перемены... Мы не знаем законов совершенства, но совершенство рано или поздно достигается. Взгляните, например, как устроено наше общество. Как радует глаз эта четкая, геометрически правильная система! Внизу крестьяне и ремесленники, над ними дворянство, затем духовенство и, наконец, король. Как все продумано, какая устойчивость, какой гармонический порядок! Чему еще меняться в этом отточенном кристалле, вышедшем из рук небесного ювелира? Нет зданий прочнее пирамидальных, это вам скажет любой знающий архитектор. — Он поучающе поднял палец. — Зерно, высыпаемое из мешка, не ложится ровным слоем, но образует так называемую коническую пирамиду. Каждое зернышко цепляется за другое, стараясь не скатиться вниз. Так же и человечество. Если оно хочет быть неким целым, люди должны цепляться друг за друга, неизбежно образуя пирамиду.
    — Неужели вы серьезно считаете этот мир совершенным? — удивился Румата. — После встречи с доном Рэбой, после тюрьмы...
    — Мой молодой друг, ну конечно же! Мне многое не нравится в мире, многое я хотел бы видеть другим... Но что делать? В глазах высших сил совершенство выглядит иначе, чем в моих. Какой смысл дереву сетовать, что оно не может двигаться, хотя оно и радо было бы, наверное, бежать со всех ног от топора дровосека.

&  — А что, если бы можно было изменить высшие предначертания?
    — На это способны только высшие силы...
    — Но все-таки, представьте себе, что вы бог...
    Будах засмеялся.
    — Если бы я мог представить себя богом, я бы стал им!
    — Ну, а если бы вы имели возможность посоветовать богу?
    — У вас богатое воображение, — с удовольствием сказал Будах. — Это хорошо. Вы грамотны? Прекрасно! Я бы с удовольствием позанимался с вами...
    — Вы мне льстите... Но что же вы все-таки посоветовали бы всемогущему? Что, по-вашему, следовало бы сделать всемогущему, чтобы вы сказали: вот теперь мир добр и хорош?..
    Будах, одобрительно улыбаясь, откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе.
    — Что ж, — сказал он, — извольте. Я сказал бы всемогущему: "Создатель, я не знаю твоих планов, может быть, ты и не собираешься делать людей добрыми и счастливыми. Захоти этого! Так просто этого достигнуть! Дай людям вволю хлеба, мяса и вина, дай им кров и одежду. Пусть исчезнут голод и нужда, а вместе с тем и все, что разделяет людей".
    — И это все? — спросил Румата.
    — Вам кажется, что этого мало?
    Румата покачал головой.
    — Бог ответил бы вам: "Не пойдет это на пользу людям. Ибо сильные вашего мира отберут у слабых то, что я дал им, и слабые по-прежнему останутся нищими".
    — Я бы попросил бога оградить слабых, "Вразуми жестоких правителей", сказал бы я.
    — Жестокость есть сила. Утратив жестокость, правители потеряют силу, и другие жестокие заменят их.
    Будах перестал улыбаться.
    — Накажи жестоких, — твердо сказал он, — чтобы неповадно было сильным проявлять жестокость к слабым.
    — Человек рождается слабым. Сильным он становится, когда нет вокруг никого сильнее его. Когда будут наказаны жестокие из сильных, их место займут сильные из слабых. Тоже жестокие. Так придется карать всех, а я не хочу этого.
    — Тебе виднее, всемогущий. Сделай тогда просто так, чтобы люди получили все и не отбирали друг у друга то, что ты дал им.
    — И это не пойдет людям на пользу, — вздохнул Румата, — ибо когда получат они все даром, без трудов, из рук моих, то забудут труд, потеряют вкус к жизни и обратятся в моих домашних животных, которых я вынужден буду впредь кормить и одевать вечно.
    — Не давай им всего сразу! — горячо сказал Будах. — Давай понемногу, постепенно!
    — Постепенно люди и сами возьмут все, что им понадобится.
    Будах неловко засмеялся.
    — Да, я вижу, это не так просто, — сказал он. — Я как-то не думал раньше о таких вещах... Кажется, мы с вами перебрали все. Впрочем, — он подался вперед, — есть еще одна возможность. Сделай так, чтобы больше всего люди любили труд и знание, чтобы труд и знание стали единственным смыслом их жизни!
    — Да, это мы тоже намеревались попробовать, подумал Румата. Массовая гипноиндукция, позитивная реморализация. Гипноизлучатели на трех экваториальных спутниках...
    — Я мог бы сделать и это, — сказал он. — Но стоит ли лишать человечество его истории? Стоит ли подменять одно человечество другим? Не будет ли это то же самое, что стереть это человечество с лица земли и создать на его месте новое?
    Будах, сморщив лоб, молчал обдумывая. Румата ждал. За окном снова тоскливо заскрипели подводы. Будах тихо проговорил:
    — Тогда, господи, сотри нас с лица земли и создай заново более совершенными... или еще лучше, оставь нас и дай нам идти своей дорогой.
    — Сердце мое полно жалости, — медленно сказал Румата. — Я не могу этого сделать.

&  Ничего нельзя приобрести, не утратив.


  ... Но это была не кровь — просто сок земляники.”

18 февр. 2000 г.

А. и Б. Стругацкие — Сказка о Тройке

А. и Б. Стругацкие — Сказка о Тройке

А. и Б. Стругацкие Сказка о Тройке
  “Мы сидели на травке в пыльном скверике под окнами заводского управления и переваривали обед — каждый по-своему. ...

&  Старичок он был неплохой, безвредный, но, к сожалению, не мыслил себя вне научно-технического прогресса.

&  Высочайшее достижение нейтронной мегалоплазмы! Ротор поля наподобие дивергенции градуирует себя вдоль спина и там, внутре, обращает материю вопроса в спиритуальные электрические вихри, из коих и возникает синегдоха отвечания....

&  Есть предложение считать сумерки сгустившимися и в соответствии с этим зажечь свет.

&  Конечно, когда человек ведет автомобиль, он не может блеснуть интеллектом…

&  только вы напрасно преувеличиваете мою роль в этом культурном мероприятии, хотя я и понимаю — вы просто хотите сделать мне приятное.

&  Симпатичный он был человек, хоть и дурак.

&  У этого... как его... фас был будь здоров, в три дня не обгадишь!

&  Простым глазом было видно, как высшая доблесть солидарности с мнением начальства борется в нем с не менее высоким чувством гражданского долга. Наконец гражданский долг победил, хотя и с заметным для себя ущербом.


&  Сейчас по конторам многие навострились спать с открытыми глазами... Так вот я и не понимаю: наш-то как? Может, врет? Не должно же быть такой профессии, чтобы контроль был невозможен — работает человек или, наоборот, спит?

&  я готовился к генеральному сражению — углублял траншеи до полного профиля, минировал танкоопасные направления, оборудовал отсечные позиции. Погреба ломились от боеприпасов, артиллеристы застыли у орудий, пехоте было выдано по чарке водки. Эх, ребят со мной не было! Не было у меня резерва Главного Командования, был я один.

&  — Ну, не знаю. О пришельцах ясно писали в прессе, и утверждалось там, что если бы пришельцы существовали, они давали бы нам о себе знать. А поскольку, значит, не дают о себе знать, то их и нет, а есть одна выдумка недобросовестных лиц... Вы пришелец? — гаркнул он вдруг на Константина.

&  — Нет уж, гражданин хороший, ты мне это бросьте. Именно в этом все дело и есть. Дал о себе знать — милости просим, хлеб-соль выносим, пей-гуляй. А не дал — не обессудь. Амфибрахий амфибрахием, а мы тут тоже деньги не даром получаем. Мы тут работаем и отвлекаться на посторонних не можем. Таково мое общее мнение.

&  Да что же это, товарищи? Двадцать пять лет, куда прикажут... Ни одного взыскания... Всегда с повышением…

&  Скучно искать, когда совершенно точно знаешь, что кто-то уже нашел.

&  Видите ли, чувствуется, что вы не юрист. Нет ничего более гибкого и уступчивого, нежели юридические рамки. Их можно указать при необходимости, но их нельзя перейти.

&  — Как вы насчет лжесвидетельствования? — спросил Феофил.
    — Боюсь, что этот термин несколько устарел, — сказал Фарфуркис. — Мы им не пользуемся.
    — Как у него насчет лжесвидетельствования? — спросил Феофил козу.
    — Никогда, — сказала коза. — Он всегда свято верит в то, о чем свидетельствует.
    — Действительно, что такое ложь? — сказал Фарфуркис. — Ложь — это отрицание или искажение факта. Но что есть факт? Можно ли вообще в условиях нашей невероятно усложнившейся действительность говорить о факте? Факт есть явление или деяние, засвидетельствованное очевидцами? Однако очевидцы могут быть пристрастны, корыстны или просто невежественны... Факт есть деяние или явление, засвидетельствованное в документах? Но документы могут быть подделаны или сфабрикованы... Наконец, факт есть деяние или явление, фиксируемое лично мною. Однако мои чувства могут быть притуплены или даже вовсе обмануты привходящими обстоятельствами. Таким образом оказывается, что факт как таковой есть нечто весьма эфемерное, расплывчатое, недостоверное, и возникает естественная потребность вообще отказаться от такого понятия. Но в этом случае ложь и правда автоматически становятся первопонятиями, неопределимыми через какие бы то ни было более общие категории... Существуют Большая Правда и антипод ее, Большая Ложь. Большая Правда так велика и истинность ее так очевидна всякому нормальному человеку, каким являюсь и я, что опровергать или искажать ее, то есть лгать, становится совершенно бессмысленно. Вот почему я никогда не лгу и, естественно, никогда не лжесвидетельствую.


  ... А я, председатель, сейчас пойду к Вунюкову и вышибу из него Большую Круглую Печать.”

15 февр. 2000 г.

А. и Б. Стругацкие — Попытка к бегству

А. и Б. Стругацкие Попытка к бегству
  “— Хороший сегодня будет день! — сказал вслух Вадим. ...

&  — Есть преступники, желавшие сменить утес... Есть преступники, бравшие чужие вещи... Есть преступники, убивавшие людей... Есть преступники, желавшие странного...


  ... А заключенный № 819360 широко открытыми мертвыми глазами глядел в низкое серое небо.”

13 февр. 2000 г.

А. и Б. Стругацкие — Понедельник начинается в субботу

А. и Б. Стругацкие Понедельник начинается в субботу
  “Я приближался к месту моего назначения. ...

&  Познание бесконечности требует бесконечного времени.

&  Трудовое законодательство нарушалось злостно, потому что сюда в двенадцать часов новогодней ночи, прорвавшись через пургу, пришли люди, которым было интереснее доводить до конца или начинать сызнова какое-нибудь полезное дело, чем глушить себя водкой, бессмысленно дрыгать ногами, играть в фанты и заниматься флиртом разных степеней легкости. Сюда пришли люди, которым было приятнее быть друг с другом, чем порознь, которые терпеть не могли всякого рода воскресений, потому что в воскресенье им было скучно. Маги, Люди с большой буквы, и девизом их было — "Понедельник начинается в субботу". Да, они знали кое-какие заклинания, умели превращать воду в вино, и каждый из них не затруднился бы накормить пятью хлебами тысячу человек. Но магами они были не поэтому. Это была шелуха, внешнее. Они были магами потому, что очень много знали, так много, что количество перешло у них наконец в качество, и они стали с миром в другие отношения, нежели обычные люди. Они работали в институте, который занимался прежде всего проблемами человеческого счастья и смысла человеческой жизни, но даже среди них никто точно не знал, что такое счастье и в чем именно смысл жизни. И они приняли рабочую гипотезу, что счастье в непрерывном познании неизвестного и смысл жизни в том же. Каждый человек — маг в душе, но он становится магом только тогда, когда начинает меньше думать о себе и больше о других, когда работать ему становится интереснее, чем развлекаться в старинном смысле этого слова. И наверное, их рабочая гипотеза была недалека от истины, потому что так же как труд превратил обезьяну в человека, точно так же отсутствие труда в гораздо более короткие сроки превращает человека в обезьяну. Даже хуже, чем в обезьяну.
    В жизни мы не всегда замечаем это. Бездельник и тунеядец, развратник и карьерист продолжают ходить на задних конечностях, разговаривать вполне членораздельно (хотя круг тем у них сужается до предела). Что касается узких брюк и увлечения джазом, по которым одно время пытались определить степень обезьяноподобия, то довольно быстро выяснилось, что они свойственны даже лучшим из магов.
    В институте же регресс скрыть было невозможно. Институт представлял неограниченные возможности для превращения человека в мага. Но он был беспощаден к отступникам и метил их без промаха. Стоило сотруднику предаться хотя бы на час эгоистическим и инстинктивным действиям (а иногда даже просто мыслям), как он со страхом замечал, что пушок на его ушах становится гуще. Это было предупреждение. Так милицейский свисток предупреждает о возможном штрафе, так боль предупреждает о возможной травме. Теперь все зависело от себя. Человек сплошь и рядом не может бороться со своими кислыми мыслями, на то он и человек — переходная ступень от неандертальца к магу. Но он может поступать вопреки этим мыслям, и тогда у него сохраняются шансы. А может и уступить, махнуть на все рукой ("Живем один раз", "Надо брать от жизни все", "Все человеческое мне не чуждо"), и тогда ему остается одно: как можно скорее уходить из института. Там, снаружи, он еще может остаться по крайней мере добропорядочным мещанином, честно, но вяло отрабатывающим свою зарплату. Но трудно решиться на уход. В институте тепло, уютно, работа чистая, уважаемая, платят неплохо, люди прекрасные, а стыд глаза не выест. Вот и слоняются, провожаемые сочувственными и неодобрительными взглядами, по коридорам и лабораториям, с ушами, покрытыми жесткой серой шерстью, бестолковые, теряющие связность речи, глупеющие на глазах. Но этих еще можно пожалеть, можно пытаться помочь им, можно еще надеяться вернуть им человеческий облик...
    Есть другие. С пустыми глазами. Достоверно знающие, с какой стороны у бутерброда масло. По-своему очень даже неглупые. По-своему немалые знатоки человеческой природы. Расчетливые и беспринципные, познавшие всю силу человеческих слабостей, умеющих любое зло обратить себе в добро и в этом неутомимые. Они тщательно выбривают свои уши и зачастую изобретают удивительные средства для уничтожения волосяного покрова. И как часто они достигают значительных высот и крупных успехов в своем основном деле — строительстве светлого будущего в одной отдельно взятой квартире и на одном отдельно взятом приусадебном участке, отгороженном от остального человечества колючей проволокой...


&  "Счастливее всех шуты, дураки, сущеглупые и нерадивые, ибо укоров совести они не знают, призраков и прочей нежити не страшатся, боязнью грядущих бедствий не терзаются, надеждой будущих благ не обольщаются".

&  Человек — это только промежуточное звено, необходимое природе для создания венца творения: рюмки коньяка с ломтиком лимона.

&  уби нил валес, иби нил велис / Где ты ни на что не способен, там ты не должен ничего хотеть (лат.)

&  Восемьдесят три процента всех дней в году начинаются одинаково: звенит будильник.

&  теннис есть дрыгоножество и рукомашество…

&  Фактов всегда достаточно — не хватает фантазии.

&  Это просто, как блин. Это тривиально. Это плоско и банально. Это даже неинтересно рассказывать.

&  Мы не торопились приступить к тому, что интересовало нас больше всего. Нет, мы совсем не торопились! Мы чувствовали себя гурманами. Мы не накидывались на яства. Мы вдыхали ароматы, мы закатывали глаза и чмокали, мы потирали руки, ходя вокруг, мы предвкушали...

&  — Г-голубчики, — сказал Федор Симеонович озадаченно, разобравшись в почерках. Это же п-проблема Бен Б-бецалеля. К-калиостро же доказал, что она н-не имеет р-решения.
    — Мы сами знаем, что она не имеет решения, — сказал Хунта, немедленно ощетиниваясь. — Мы хотим знать, как ее решать.
    — К-как-то ты странно рассуждаешь, К-кристо... К-как же искать решение, к-когда его нет? Б-бессмыслица какая-то...
    — Извини, Теодор, но это ты очень странно рассуждаешь. Бессмыслица — искать решение, если оно и так есть. Речь идет о том, как поступать с задачей, которая решения не имеет...


  ... Но это уже совсем-совсем другая история.”

9 февр. 2000 г.

А. и Б. Стругацкие — Пикник на обочине

А. и Б. Стругацкие Пикник на обочине
  “— Вероятно, вашим первым серьезным открытием, доктор Пильман, следует считать так называемый радиант Пильмана! ...

&  Они ведь все, Очкарики, такие. Им главное название придумать. Пока не придумал, смотреть на него жалко, дурак дураком. Ну а как придумал какой-нибудь гравиконцентратор, тут ему словно все понятно становится, и сразу ему жить легче.

&  Деньги нужны, чтобы о них не думать.

&  "С одной стороны нельзя не признать, а с другой стороны нельзя не согласиться".

&  Вся беда в том, что мы не замечаем, как проходят годы. Плевать на годы, мы не замечаем, как все меняется. Мы знаем, что все меняется, нас с детства учат, что все меняется, мы много раз видели своими глазами, как все меняется, и в то же время мы совершенно не способны заметить тот момент, когда происходит изменение, или ищем изменение не там, где следовало бы.

&  Я, видите ли, давно уже отвык рассуждать о человечестве в целом. Человечество в целом слишком стационарная система, ее ничем не проймешь.


&  — Да. И все было бы очень хорошо, если бы мы знали, что такое разум.
    — А разве мы не знаем?
    — Представьте себе, нет. Обычно исходят из очень плоского определения: разум есть такое свойство человека, которое отличает его деятельность от деятельности животных. Этакая, знаете ли, попытка отграничить хозяина от пса, который якобы все понимает, только сказать не может. Впрочем, из этого плоского определения вытекают более остроумные. Они базируются на горестных наблюдениях за упомянутой деятельностью человека. Например: разум есть способность живого существа совершать нецелесообразные или неестественные поступки. ...
    Или, скажем, определение-гипотеза. Разум есть сложный инстинкт, не успевший еще сформироваться. Имеется в виду, что инстинктивная деятельность всегда целесообразна и естественна. Пройдет миллион лет, инстинкт сформируется, и мы перестанем совершать ошибки, которые, вероятно, являются неотъемлемым свойством разума. И тогда, если во Вселенной что-нибудь изменится, мы благополучно вымрем, — опять же именно потому, что разучились совершать ошибки, то есть пробовать разные, не предусмотренные жесткой программой варианты. ...еще одно определение, очень возвышенное и благородное. Разум есть способность использовать силы окружающего мира без разрушения этого мира.
    — Нет. Это не про нас... Ну а как насчет того, что человек, в отличие от животных, существо, испытывающее непреодолимую потребность в знаниях?
    — ...вся беда в том, что человек, во всяком случае, массовый человек, тот, которого вы имеете в виду, когда говорите "про нас" или "не про нас", — с легкостью преодолевает эту свою потребность в знаниях. По-моему, такой потребности и вовсе нет. Есть потребность понять, а для этого знаний не надо. Гипотеза о боге, например, дает ни с чем не сравнимую возможность абсолютно все понять, абсолютно ничего не узнавая... Дайте человеку крайне упрощенную систему мира и толкуйте всякое событие на базе этой упрощенной модели. Такой подход не требует никаких знаний. Несколько заученных формул плюс так называемая интуиция, так называемая практическая сметка и так называемый здравый смысл.
    — Погодите. Не отвлекайтесь. Давайте все-таки так. Человек встретился с инопланетным существом. Как они узнают друг о друге, что они оба разумны?
    — Представления не имею. Все, что я читал по этому поводу, сводится к порочному кругу. Если они способны к контакту, значит, они разумны. И наоборот: если они разумны, они способны к контакту. И вообще: если инопланетное существо имеет честь обладать психологией человека, то оно разумно. Вот так.
    — Вот тебе и на. А я-то думал, что у вас все уже разложено по полочкам...
    — Разложить по полочкам и обезьяна может.

&  А то вот работаешь-работаешь, а зачем, для чего, что будет, что случится, чем сердце успокоится...

&  Я иногда спрашиваю себя: какого черта мы так крутимся? Чтобы заработать деньги? Но на кой черт нам деньги, если мы только и делаем, что крутимся?..

&  Придумать можно все что угодно. На самом деле никогда не бывает так, как придумывают.

&  Если среди вас человек работает, он всегда на кого-то из вас работает, раб он и больше ничего…

&  Будь оно все проклято, ведь я ничего не могу придумать, кроме этих его слов — ...
  ... СЧАСТЬЕ ДЛЯ ВСЕХ, ДАРОМ, И ПУСТЬ НИКТО НЕ УЙДЕТ ОБИЖЕННЫЙ!”

6 февр. 2000 г.

А. и Б. Стругацкие — Отель "У погибшего альпиниста"

А. и Б. Стругацкие Отель У погибшего альпиниста
  “Я остановил машину, вылез и снял черные очки. ...

&  Вам не приходилось замечать, насколько неизвестное интереснее познанного? Неизвестное будоражит мысль, заставляет кровь быстрее бежать по жилам, рождает удивительные фантазии, обещает, манит. Неизвестное подобно мерцающему огоньку в черной бездне ночи. Но ставши познанным, оно становится плоским, серым и неразличимо сливается с серым фоном будней.

&  Просто удивительно, как быстро проходят волны восторга. Грызть себя, уязвлять себя, нудить и зудеть можно часами и сутками, а восторг приходит — и тут же уходит.

&  На столике для закусок красовались закуски — хватай, что успеешь.

&  Погода, господа, нынче — снег.

&  — Память хорошая?
    — Не жалуюсь.
    — Ну так вот, не забывайте.


&  Верю ли я в волшебников? Я верю во все, что могу себе представить. В волшебников, в господа Бога, в дьявола, в привидения... в летающие тарелки... Раз человеческий мозг может все это вообразить, значит все это где-то существует, иначе зачем бы мозгу такая способность?

&  — Вы видели мои вечные двигатели?
    — Нет. Они работают?
    — Иногда. Мне приходится часто останавливать их, слишком быстро изнашиваются детали...

&  По натуре я человек не злорадный, я только люблю справедливость. Во всем.

&  Хороший, конечно, это был выход, но уж больно плохой.

&  Не знаю, как вы, инспектор, но я думаю: если у человека нет средств прилично одеваться, ему следует сидеть дома и изыскивать эти средства, а не выезжать в места, где бывает приличное общество.

&  Я очень неопытен в такого рода делах, и потому у вас могут быть очень большие неприятности. Вы представить себе не можете, сколько неприятностей может причинить доброму гражданину неопытный полицейский.

&  Двадцать лет беспорочной службы — это двадцать лет беспорочной службы: в глазах начальства, да и в глазах подчиненных тоже, всегда лучше выглядеть добросовестным болваном, чем блестящим, но хватающим вершки талантом.


  ... Ни одного слова. Ни одного.”

3 февр. 2000 г.

А. и Б. Стругацкие — Град обреченный (3/3)



&  И вообще время всегда работает на начальство против бунтовщиков. Везде так было, и всегда так было...

&  Ерунда все это — "имею право, не имею права"... Право на власть имеет тот, кто имеет власть. А еще точнее, если угодно, право на власть имеет тот, кто эту власть осуществляет. Умеешь подчинять — имеешь право на власть. Не умеешь — извини!..

&  Ведь каждый отдельный Хнойпек не имеет меры вещей. От природы он научен только пищеварить и размножаться. Всякое иное действие упомянутого Хнойпека не может быть оценено им самостоятельно ни как хорошее, ни как плохое, ни как полезное, ни как напрасное или вредное, — и именно вследствие такого вот положения вещей каждый отдельный Хнойпек при прочих равных условиях рано или поздно, но с неизбежностью попадает под военно-полевой суд, каковой суд уже и решает, как с ним поступить... Таким образом, отсутствие суда внутреннего закономерно и, я бы сказал, фатально восполняется наличием суда внешнего, например, военно-полевого...

&  Величие, как категория, возникла из творчества, ибо велик лишь тот, кто творит, то бишь создает новое, небывалое.

&  Ведь даже неверующему младенцу ясно, что бог — это хороший человек, а дьявол, наоборот, плохой. Но ведь это же, господа, козлиный бред! Что мы про них на самом деле знаем? Что бог взял хаос в свои руки и организовал его, в то время как дьявол, наоборот, ежедневно и ежечасно норовит эту организацию, эту структуру разрушить, вернуть к хаосу. Верно ведь? Но, с другой стороны, вcя история учит нас, что человек, как отдельная личность, стремится именно к хаосу. Он хочет быть сам по себе. Он хочет делать только то, что ему делать хочется. Он постоянно галдит, что от природы свободен. Что там далеко за примерами ходить — возьмите все того же пресловутого Хнойпека!.. Вы понимаете, надеюсь, к чему я клоню? Ведь чем, спрошу я вас, занимались на протяжении всей истории самые лютые тираны? Они же как раз стремились указанный хаос, присущий человеку, эту самую хаотическую аморфную хнойпекомымренность надлежащим образом упорядочить, организовать, оформить, выстроить — желательно, в одну колонну, — нацелить в одну точку и вообще уконтрапупить. Или, говоря проще, упупить. И, между прочим, это им, как правило, удавалось! Хотя, правда, лишь на небольшое время и лишь ценой большой крови... Так теперь я вас спрашиваю: кто же на самом деле хороший человек? Тот, кто стремится реализовать хаос — он же свобода, равенство и братство — или тот, кто стремится эту хнойпекомымренность (читай: социальную энтропию!) понизить до минимума? Кто? Вот то-то и оно!


&  Ведь если всех вас запоминать, так забудешь, сколько водка стоит.

&  Что за дикая идея — убеждать памятники, что они никому не нужны? Это же все равно, что убеждать людей, что они никому не нужны... Оно, может быть, так и есть, да кто в это поверит?..

&  Что-то со мной сделалось за последние годы, подумал он. Что-то я утратил... Цель я утратил, вот что. Каких-нибудь пять лет назад я точно знал, зачем нужны те или иные мои действия. А теперь вот — не знаю. Знаю, что Хнойпека следует поставить к стенке. А зачем это — непонятно. То есть, понятно, что тогда мне станет гораздо легче работать, но зачем это нужно — чтобы мне было легче работать? Это ведь только мне одному и нужно. Для себя. Сколько лет я уже живу для себя... Это, наверное, правильно: за меня для меня никто жить не станет, самому приходится позаботиться. Но ведь скучно это, тоскливо, сил нет... И выбора нет. Вот что я понял. Ничего человек не может и не умеет. Одно он может и умеет — жить для себя.

&  — Понимание. Вот чего у вас еще никогда не было — понимания!
    — Понимания этого вашего у меня теперь вот сколько! Все на свете я теперь понимаю. Тридцать лет до этого понимания доходил и вот теперь дошел. Никому я не нужен, и никто никому не нужен. Есть я, нет меня, сражаюсь я, лежу на диване — никакой разницы. Ничего нельзя изменить, ничего нельзя исправить. Можно только устроиться — лучше или хуже. Все идет само по себе, а я здесь ни при чем. Вот оно — ваше понимание, и больше понимать мне нечего... Вы мне лучше скажите, что я с этим пониманием должен делать? На зиму его засолить или сейчас кушать?..
    — Именно. Это и есть последний рубеж: что делать с пониманием? Как с ним жить? Жить-то ведь все равно надо!
    — Жить надо, когда понимания нет! А с пониманием надо умирать! И если бы я не был таким трусом... если бы не вопила так во мне проклятая протоплазма, я бы знал, что делать. Я бы веревку выбрал — покрепче...

&  Всему на свете цена — дерьмо. Всем этим вашим пахарям, всем этим токарям, всем вашим блюмингам, крекингам, ветвистым пшеницам, лазерам и мазерам. Все это — дерьмо, удобрения. Все это проходит. Либо просто проходит без следа и навсегда, либо проходит потому, что превращается. Все это кажется важным только потому, что большинство считает это важным. А большинство считает это важным потому, что стремится набить брюхо и усладить свою плоть ценой наименьших усилий. Но если подумать, кому какое дело до большинства? Я лично против него ничего не имею, я сам в известном смысле большинство. Но меня большинство не интересует. История большинства имеет начало и конец. Вначале большинство жрет то, что ему дают. А в конце оно всю свою жизнь занимается проблемой выбора, что бы такое выбрать пожрать этакое? Еще не жратое?.. Ну, до этого ... не так далеко, как ты воображаешь. А если даже и далеко, то не в этом дело. Важно, что есть начало и есть конец... я ведь говорю о масштабах истории, а не о масштабах Вселенной. История большинства имеет конец, а вот история меньшинства закончится только вместе со Вселенной...

&  Возьми, например, мифы! Как известно, дураков — подавляющее большинство, а это значит, что всякому интересному событию свидетелем был, как правило, именно дурак. Зрю: миф есть описание действительного события в восприятии дурака и в обработке поэта.

&  Ну хорошо — Изя. У него шило в ж..., ему на одном месте не сидится. А если бы не было со мной Изи — ушел бы я оттуда или остался? Вопрос!..

&  Почему мы все-таки и несмотря ни на что должны идти вперед? — разглагольствовал Изя. А потому, что позади у нас — либо смерть, либо скука, которая тоже есть смерть. ... У человека должна быть цель, он без цели не умеет, на то ему и разум дан. Если цели у него нет, он ее придумывает... Я цель не придумывал, она у меня одна-единственная. Мне выбирать не из чего. Либо цель, либо бесцельность — вот как у нас с тобой дела обстоят...

&  Эксперимент есть Эксперимент. Жить не дадут, но и подохнуть — тоже...

&  Я открыл в себе и для себя эту цель — цель моего существования, понимаешь? Моего и мне подобных... Я ведь и говорю-то об этом только с тобой и только теперь, потому что мне жалко стало тебя — вижу, что созрел человек, сжег все, чему поклонялся, а чему теперь поклоняться — не знает. А ты ведь без поклонения не можешь, ты это с молоком матери всосал — необходимость поклонения чему-нибудь или кому-нибудь. Тебе же навсегда вдолбили в голову, что ежели нет идеи, за которую стоит умереть, то тогда и жить не стоит вовсе. А ведь такие, как ты, добравшись до окончательного понимания, на страшные вещи способны. Либо он пустит себе пулю в лоб, либо подлецом сверхъестественным сделается — убежденным подлецом, принципиальным, бескорыстным подлецом, понимаешь?.. Либо и того хуже: начнет мстить миру за то, что мир таков, каков он есть в действительности, а не согласуется с каким-нибудь там предначертанным идеалом...
    А идея храма, между прочим, хороша еще и тем, что умирать за нее просто-таки противопоказано. За нее жить надо. Каждый день жить, изо всех сил и на всю катушку...


  ... Но он увидел только неразборчивые тени, шныряющие по мокрому черному дну колодца между громоздящимися поленницами дров.”

2 февр. 2000 г.

А. и Б. Стругацкие — Град обреченный (2/3)



&  — Но ведь все это во имя большинства? — спросил Андрей почти с отчаянием.
    — Конечно. Во имя темного, забитого, ни в чем не виноватого, невежественного большинства...
    — Которое надо поднять, просветить, сделать хозяином земли! Да-да, это я понимаю. Ради этого можно на многое пойти...
    — ...если я даже не совсем уверен насчет Кацмана, все равно я поступил правильно. Мы не имеем права рисковать.
    — Безусловно! — сказал Наставник. Он улыбался. Он был доволен Андреем, Андрей это чувствовал. — Не ошибается только тот, кто ничего не делает. Не ошибки опасны — опасна пассивность, ложная чистоплотность опасна, приверженность к ветхим заповедям! Куда могут вести ветхие заповеди? Только в ветхий мир.
    — Да! — взволнованно сказал Андрей. — Это я очень понимаю. Это как раз то, на чем мы все должны стоять. Что такое личность? Общественная
единица! Ноль без палочки. Не о единицах речь, а об общественном благе. Во имя общественного блага мы обязаны принять на свою ветхозаветную совесть любые тяжести, нарушить любые писаные и неписаные законы. У нас один закон: общественное благо.
    Наставник поднялся.
    — Ты взрослеешь, Андрей, — сказал он почти торжественно. — Медленно, но взрослеешь!

&  — Подожди, дядя Юра. Ты-то чего сюда приперся?
    — Права качать! Исключительно для этой цели сюда прибыл, но ничего у нас тут, видно, не получится. Народ — вша. Сами не знают, чего пришли. То ли просить пришли, то ли требовать пришли, а может, не то и не другое, а просто по городской жизни соскучились — постоим здесь, засрем ваш город, да и назад, по домам. Говно народ.

&  Это уж как водится... Если уж взялись расстреливать, значит, тут же и митинги...


&  — Эксперимент вышел из-под контроля, — пробормотал Наставник.
    — Вышел из-под контроля... — повторил Андрей. — Вот уж никогда не думал, что Эксперимент может выйти из-под контроля.
    — Н-ну... В известном смысле ты прав... Можно смотреть на это и таким образом... Вышедший из-под контроля Эксперимент — это тоже Эксперимент. Возможно, кое-что придется несколько изменить... заново откорректировать. Так что ретроспективно — ретроспективно! — эта тьма египетская будет рассматриваться уже как неотъемлемая, запрограммированная часть Эксперимента.

&  Вы письма, письма уничтожьте! Вам же писали, наверное, умные люди...
    ...уничтожать надо вовсе не просто те бумаги, где ругают нашего вождя. Ругать тоже можно по-разному. Уничтожать же надо бумаги, написанные умными людьми!..

&  Ага! Умнеешь! Зря. Это опасно! Вот в этом-то и заключается вся трагедия. Сейчас очень много людей поумнеет, но поумнеет недостаточно. Они не успеют понять, что сейчас надо как раз притворяться дурачком...

&  Во-первых, ты не был болваном. Ты был хуже. Ты был оболваненный. С тобой ведь по-человечески разговаривать было нельзя.

&  — Можно подумать, что ты знаешь в Городе всех умных людей.
    — Между прочим, их не так уж и много, — возразил Изя. — Я уже не говорю о том, что умные люди редко пишут в газеты.

&  Уверен, что новая терминология и некоторые неизбежные эксцессы не смутят тебя: слова и средства переменились, но цели остались прежними.

&  Вы оба ни черта не понимаете. Вот вы полагаете себя технократами и элитой. Демократ у вас — слово ругательное. Всяк сверчок да познает приличествующий ему шесток. Вы ужасно презираете широкую массу и ужасно гордитесь этим своим презрением. А на самом деле — вы настоящие, стопроцентные рабы этой массы! Все, что вы ни делаете, вы делаете для массы. Все, над чем вы ломаете голову, все это нужно в первую очередь именно массе. Вы живете для массы. Если бы масса исчезла, вы потеряли бы смысл жизни. Вы жалкие, убогие прикладники. И именно поэтому из вас никогда не получится маньяков. Ведь все, что нужно широкой массе, раздобыть сравнительно нетрудно. Поэтому все ваши задачи — это задачи заведомо разрешимые. Вы никогда не поймете людей, которые кончают с собой в знак протеста...
    ...
    Cамоубийства будут именно потому, что вы проводите вполне определенную политику! И чем дальше, тем больше, потому что вы отнимаете у людей заботу о хлебе насущном и ничего не даете им взамен. Людям становится тошно и скучно. Поэтому будут самоубийства, наркомания, сексуальные революции, дурацкие бунты из-за выеденного яйца...
    ...
    Просто таково положение вещей. Такова судьба любого народника — рядится ли он в тогу технократа-благодетеля, или он тщится утвердить в народе некие идеалы, без которых, по его мнению, народ жить не может... Две стороны одного медяка — орел или решка. В итоге — либо голодный бунт, либо сытый бунт — выбирайте по вкусу.

&  А потом, заметьте, вполне довольных ведь не бывает. Это только вполне недовольные бывают. А так ведь каждому чего-нибудь да не хватает.

&  И вообще, знаете, что мне кажется? Как только общество решит какую-нибудь свою проблему, сейчас же перед ним встает новая проблема таких же масштабов... нет, еще больших масштабов. Отсюда, между прочим, следует одна интересная штука. В конце концов перед обществом встанут проблемы такой сложности, что разрешить их будет уже не в силах человеческих. И тогда так называемый прогресс остановится. ...и я не говорю о проблемах, которые человечество перед собой ставит. Я говорю о проблемах, которые перед человечеством встают. Сами встают. Проблему голода человечество перед собой не ставило. Оно просто голодало...

&  Пойми, пожалуйста: эти люди не могут не брюзжать. Так уж они устроены. Кто не брюзжит, тот ни черта и не стоит. Пусть брюзжат!

&  "Я ненавижу жидов. Нет ничего на свете хуже жида. Однако я никогда ничего не имел против евреев! Возьми, скажем, Кацмана..."

&  Спокойствие, убеждал себя Андрей. Сейчас — только спокойствие. Как можно меньше слов. Не спорить ни в коем случае. Спокойно слушать и молчать. Ах, до чего же хочется влепить!..



1 февр. 2000 г.

А. и Б. Стругацкие — Град обреченный (1/3)

А. и Б. Стругацкие Град обреченный
  “Баки были ржавые, помятые, с отставшими крышками. ...

&  Ну, идите, идите, Андрей. Ваше место — там. Действие прежде всего. Каждый на своем месте, и каждый — все, что может!

&  Эксперимент есть Эксперимент. Трудно, ошибок много, но иначе, наверное, и невозможно. Каждый на своем посту, каждый — все, что может.

&  — Руководить! — сказал Андрей, принимая вызов. — Руководить, а не трепаться, между прочим, и не болтать. Координировать действия граждан и организаций...
    — Стоп! Координировать действия — с какой целью? Что является конечной целью этого координирования?
    Андрей пожал плечами.
    — Это же элементарно. Всеобщее благо, порядок, создание оптимальных условий для движения вперед...

&  Это ты брось. Это я не люблю…

&  — Ты ведь не семейный?
    — Бог спас.

&  Пойду посмотрю, чего они там копаются. Там и делать то нечего, а они, понимаешь, развели работу...

&  Русский человек должен во что-то верить, понял, браток? Если ни во что не верить, ничего, кроме водки, не останется. Даже чтобы бабу любить, нужно верить. В себя нужно верить, без веры, браток, и палку хорошую не бросишь...

&  Есть только одно дело на Земле, которым стоит заниматься — построение Коммунизма!

&  Эксперимент есть Эксперимент. Конечно, мы ничего не понимаем. Но ведь мы и не должны понимать! Это же основное условие! Если мы будем понимать, зачем павианы, зачем сменность профессий... такое понимание сразу обусловит наше поведение, Эксперимент потеряет чистоту и провалится. Это же ясно!

&  Непонимание рождает неверие. Неверие — смерть.


&  Сто лет. За сто лет на любой Эксперимент плюнуть можно.

&  Постарайтесь обойтись без упущений, связанных с вашими личными склонностями или наоборот.

&  Ничего, дружище, клистир начальника — именины сердца для подчиненного!

&  Когда я слышу слово "культура", я хватаюсь за пистолет!

&  Приходя — не радуйся, уходя — не грусти.

&  Не разговаривать! Кто там к стене прислоняется? А ну, отслонись!

&  — Лучше всего быть там, откуда некуда падать.
    — Почему же обязательно падать?
    — Не знаю — почему. Но это обязательно. Или приходится прилагать такие усилия удержаться, что лучше уж сразу упасть.

&  И страшно даже не то, что люди исчезают в нем навсегда — страшно, что иногда они оттуда выходят! Выходят, возвращаются, живут среди нас. Как Кацман...

&  "Она схватила ему за руку и неоднократно спросила: где ты девал папку?"