Артуро Перес-Реверте — Осада, или Шахматы со смертью (2/2)

Начало

&  Им по наследству передалась нежность к своим оковам — к монархам, богам, парламентам, указам, которые ничего не могут изменить. Чучельник твердо убежден, что Человечество идет от одного хозяина к другому, а состоит из несчастных, которые почитают себя свободными, поступая вопреки своим наклонностям, ибо неспособны понять и принять, что единственная свобода есть свобода личности и заключается она в том, чтобы отдаться на волю силам, владеющим человеком. Что ни делай — все равно это предопределено роком, а тот — безразличным к морали законам Природы и сложным сцеплением причин и следствий. Оттого и слово «зло» — не однозначно. Общество, запутавшись в собственных противоречиях, карает за наклонности, ему же и присущие, однако эта кара есть лишь слабая плотина, не выдерживающая напора темных страстей, что когтят душу человека. А сам он, неразумный до слабоумия, отдает предпочтение ложным иллюзиям перед действительностью, которая сама собою опровергает бытие Существа милосердного, высшего, разумного и справедливого. Это — искажение, это подобно тому, как если бы отец вложил оружие в руку буйному сыну и тем самым обрек себя на смерть от него.

&  Все люди на свете — больны, причем заболевают уже при рождении, при первом соприкосновении с жизнью подпадая под действие ее бреда, иначе называемого воображением. И вот когда оно сбивается с пути или несется вскачь, как закусивший удила конь, и приходит страх — точно так же, как фанатизм, скажем, или религиозный террор, исступление ... и страшные злодеяния. Люди простодушные в ужасе и презрении шарахаются от всего этого, не ведая, что сами они подобное совершить не смогут, ибо лишены двух великих достоинств — воодушевления и стойкости. Бытие человека преступного протекает в высях, недоступных человеку добродетельному, — на самой вершине, подножьем которой служат неприметные, но правильно выстроенные причины.

&  Нельзя поставить мат, не потеряв сколько-то пешек. Так в шахматах не бывает.

&  — Свободен человек, с которым случается лишь то, чего он сам хочет. Которому помешать может лишь он сам.

---

&  Фумагаль делает шаг назад, впервые за все это время почувствовав страх. Страх физический, без обиняков. Он боится удара этой тяжелой трости.
     — Ты арестован как французский шпион и убийца шести женщин.
     Самое жуткое во всей фразе — это обращение на «ты».

&  Порою Мохарре приходит в голову, что никого у человека и не должно быть за спиной. Кабы он был избавлен от вечного беспокойства за семью, всегда и во всем поступал бы решительней. И безоглядней.

&  На потом ничего откладывать не надо.

&  Безопасность невозможна без тщательной и методичной каждодневной подготовки. Спешка — злейший враг. Так уж получается, что даже драхма, не вовремя брошенная на весы, способна нарушить равновесие — границу между возможным и немыслимым, между верным и ошибочным — точно так же, как десятифунтовая гиря.

&  — Не в этом ли и все дело? Избыток теории приводит к избытку воображения. И — наоборот.

&  При его ремесле, когда бытие — это единственное достояние, каким приходится рисковать, чтобы обеспечить себе хлеб насущный, слова «жизнь» и «смерть» — не более чем карты, которые сдает тебе Фортуна.

&  — Вы как-то сказали, будто только глупец пойдет плавать по доброй воле и удовольствия ради. Вы и в самом деле не любите море?
     — Вы шутите? На всем белом свете нет места гаже.
     — Зачем же вы... продолжаете?
     — Больше некуда.

&  — Я живу так потому, что иначе жить не могу. Вы называете это приключениями. Пусть так. Но я отдал бы все приключения на свете за пригоршню золотых. Если когда-нибудь удастся покончить с этим, куплю себе клочок земли как можно дальше от моря, чтобы не видеть его... Дом построю, беседку и буду сидеть там вечерами, смотреть на закат и не думать, выдержит ли якорь, надо ли взять рифы, чтобы ночь прошла спокойно.

&  Держа в одной руке нож, а из другой так и не выпустив ружье. И еще успевает проворачивать в голове мысль, очень присущую людям такого склада и нрава, каков он: «Что ж поделать? Жизнь — она такая: иногда даст сорвать банк, но чаще — обставит вчистую».

&  Приложить старание — и ослы затанцуют.

&  Сами знаете — избыток эрудиции душит свежую идею.

&  — Не надо! Не надо мне ничего рассказывать! Вы же помните пословицу: «Человек — раб того, что сказал, и властелин того, о чем промолчал».

&  По моему разумению, охотнику его охота даром не проходит.

&  Не всякая победа сладостна.

&  Одержимость в сочетании с до крайности обостренной чувствительностью способна порождать чудовищ...

  ... И знание это сопровождает ее все то время, что, шаг за шагом и все ускоряя шаги, она проходит меж рядов распростертых на полу людей к выходу, и вот оказывается снаружи, вдыхает наконец свежего влажного воздуха, а потом, не останавливаясь, идет к берегу моря и останавливается напротив белого и серого города, растушеванного далью, под дождем, кропящим ей лицо каплями холодных слез.”

Артуро Перес-Реверте — Осада, или Шахматы со смертью

  “ На шестнадцатом ударе привязанный к столу человек лишился чувств. ...

&  Да, у каждого свой порог, своя точка слома, надо только знать, где она, и уметь подвести к ней. Тонкий нюанс. Угадай, когда остановиться и как. Бросишь на весы на гран больше нужного — и все к черту пошло. Псу под хвост. Зря старались. Только время потеряли.

&  Chi va piano, va lontano, chi va forte, va a la morte (um.) — Тише едешь — дальше будешь, быстро едешь — к смерти прибудешь.

&  Нигде, ни в одном море мира нельзя считать себя в безопасности. Да уж, ему ли не знать англичан — алчных, высокомерных, неизменно готовых найти подходящий предлог, чтобы цинично нарушить любой договор и преступить клятву. Он на своей шкуре познал, до чего ж это бессовестная нация.

&  На шахматной доске понятия «случай» не существует.

&  Страсти губят людей, но страсти их и спасают.

&  Разумеется, нельзя сказать, что мир состоит из невинных, — скорее наоборот: его населяют люди, каждый из которых способен на самое плохое. И главнейшая задача толкового полицейского — определить точную степень злодейства, совершенного его ближними, или долю их причастности к тому злу, что уже или еще может быть содеяно. В этом — и ни в чем ином — состоит правосудие. Правосудие, как понимает его Рохелио Тисон. Возложить на каждую человеческую особь ее долю вины и, если возможно, взыскать за нее. Взыскать беспощадно.

&  В конце концов, делает он вывод, свобода человека есть всего лишь его внутренняя потребность.

&  — Побеждает не тот, кто сильней, а тот, кто внимательней, — говорит он комиссару в виде утешения. — Все дело в том, чтобы не зевать... Терпение и осторожность... Разве не так?

&  Живое воображение — штука, разумеется, превосходная, но порою человек, наделенный им, теряет способность к анализу. Тут ведь как в шахматах. Необузданная фантазия может вывести на хорошую дорогу, но нередко — и сбить с пути. Так или иначе, всегда полезно усомниться в том, что обилие данных — полезно, они путаются и, налезая друг на друга, друг друга скрывают. Кроме того, известно: самое простое — и есть самое верное.

---

&  Неудивительно, что англичане будут действовать по всегдашнему своему обыкновению: под видом посредников раздувать пожар... Они на это большие мастера.

&  Рохелио Тисон — из тех блюстителей порядка и слуг закона, которые на основании долголетнего опыта считают нужным и полезным, однажды взяв кого-нибудь под наблюдение и за кадык, пальцев уже не разжимать и глаз не спускать. Он знает, что на этой службе лаской и любезностями немногого добьешься. Так уж повелось с тех незапамятных времен, когда появилась полиция. И Тисон сам в меру — и сил, и здравого смысла — старается подкрепить зловещую славу, что идет о нем по Кадису, где столько народу проклинает его — правда, всегда за глаза. Как и должно быть. Какой-то римский император говорил: «Пусть ненавидят, лишь бы боялись» — и был прав. Прав на все сто и даже немного больше. Есть на свете такое, чего можно добиться только страхом.

&  Он давно уже научился полезному свойству — не проявлять чрезмерный интерес к тому, что ему рассказывают. Ибо это повышает цену, а он переплачивать не любит.
     — Расскажи чего-нибудь поинтересней.

&  — Поаккуратней со словом «случайность», профессор, — предупреждает Тисон. — Не вы ли твердили, что это универсальная отговорка?
     — Я. И это в самом деле так. Это путь наименьшего сопротивления. Чаще всего или почти всегда мы прибегаем к этому, чтобы скрыть, что просто не ведаем естественных причин. Не знаем, какой неумолимый закон во исполнение своей таинственной стратегии движет пешками на шахматной доске... Чтобы оправдать видимые следствия процессов, которые нам не дано упорядочить... привести в некую систему.

&  — Порою, когда наши чувства не в силах постичь причины и следствия некоторых явлений, мы призываем на помощь воображение, но оно — самый ненадежный из всех провожатых и поводырей. Ибо все в мире вытекает из естественного порядка вещей. Каждое — я настаиваю: каждое! — движение повинуется постоянным и необходимым законам. И, стало быть, примем рациональное объяснение — у мироздания есть ключи, которые неведомы нам.

&  — Зачем вы ходите в море?
     Пепе Лобо отвечает не сразу. Можно подумать, берет время на обдумывание.
     — По необходимости, сеньора. Как и почти все, кого я знаю. Ради собственного удовольствия по морям будет болтаться только дурак.

&  Слишком долго плавает он по морям, слишком многие виды видывал, чтоб не знать — слова обижают не сами по себе, а сообразно обстоятельствам.

&  Уважение к себе тоже можно внушать разными способами. Страх — один из них. Ну или по крайней мере, это надежный союзник успеха.

&  Капитан уже довольно давно смог оценить профессиональные навыки неприятельских пушкарей. Надо отдать им должное: за восемнадцать месяцев непрестанного огня — своего и вражеского — они закалились и развили упорство и сноровку, поистине достойные восхищения. Дефоссё считает, что это какое-то природное свойство испанцев: недисциплинированные, нерасторопные, нестойкие в чистом, что называется, поле, в обороне они под воздействием присущего им высокомерия и страсти к убийству обретают отвагу, а гордый и непреклонно-терпеливый нрав делает их особенно грозными. И вот так у них ведется спокон веку: с одной стороны — военные неудачи, нелепая политика, несуразная религия, а с другой — слепой, дикий патриотизм, почти самоубийственная выдержка и ненависть к врагу.

&  У страха глаза велики, думает Фумагаль, отправляясь дальше. Страх распространяется по всему организму, как злокачественная опухоль. Вот мгновение, когда вступают в противоборство физика и опыт: физика говорит, что неизвестно, вправду ли за ним следят, опыт утверждает, что при надлежащих обстоятельствах это может случиться. Разум подтверждает: да, это вполне вероятно. Однако вывод не столь уж драматичен — в этой вероятности таится тень облегчения. В конце концов, упасть — не так уж страшно. Чучельник убежден, что судьба каждого зависит от непостигаемых причин в рамках универсальных законов. И все, включая и самое жизнь, рано или поздно кончается. Подобно животным, растениям и минералам, однажды придется и ему сдать на вселенский склад элементы, некогда полученные взаймы. Такое происходит ежедневно, и он сам способствует этому. Помогает правилу действовать неукоснительно.

Окончание

Артуро Перес-Реверте — День гнева

  “В Мадриде — семь утра, восемь градусов по Реомюру. ...

&  Чтобы сбить патриотический жар, нет средства лучше, нежели приправленная кровью картечь.

&  У каждого подсвечника — свой, как говорится, огарок.

---

&  Студент в душе уповает, что они достигнут соглашения, не наносящего урона чести. Полтора часа боя заставили его взглянуть на все происходящее несколько иначе. Прежде он не представлял себе, что защищать отчизну — значит скусывать патроны, скорчившись за наваленными на балконе матрасами, или по-заячьи мчаться зигзагами, перемахивая через изгороди и слыша за спиной топот нагоняющих французов. Пропасть отделяет это от раскрашенных батальных гравюр, запечатлевших героическую красоту сражений. Не воображал он себе и луж засохшей крови на земле, вытекших мозгов, неподвижных изуродованных тел убитых, жалобных воплей и стонов раненых, зловония, исходящего от вспоротых животов. Не представлял, какое жестокое удовлетворение будет охватывать при мысли о том, что ты еще жив, а многие — уже нет. Жив и здоров, и сердце бьется, и руки-ноги на месте. Краткая передышка позволяет ему поразмыслить, а итог этих размышлений до того прост, что даже становится немного стыдно: Франсиско хочет, чтобы все кончилось, а он вернулся в дом к дядюшке.

&  — Камни в стене... На какой-то срок мы сами себе показались народом... Гордым и непокоренным народом.

  ... — Это мы еще посмотрим.”

Артуро Перес-Реверте — Баталист (5/5)

Ранее

&  – К сожалению, воспоминания не могут сделать человека пророком. Даже в отношении самого себя он ничего не может предсказать.

&  Если дело сделано, изменить ничего уже нельзя, и невозможно ничего исправить. Остается лишь оплачивать счета. И вспоминать.

&  Насилие, любое насилие, превращает того, кто ему подвергся, в вещь, в кусок мяса...

&  Фотография не может быть невинной. Любая фотография влияет на окружающий мир, на людей, которые попадают в кадр. На бесчисленных Марковичей, чья жизнь угодила в объектив. Вот почему Ольвидо фотографировала только пейзажи и предметы, но не людей; она сама слишком долго была под прицелом камеры, и сознавала опасность и ответственность.

&  – Знаете, о чем я сейчас думаю? Фотографировать людей – то же самое, что насиловать или избивать. Выдергиваете их из нормальной жизни, или, наоборот, грубо в нее толкаете... И заставляете делать то, что совсем не входило в их планы. Видеть самих себя, узнавать о себе такое, чего иначе они никогда бы не узнали. Иногда их можно даже заставить умереть.
    – По-моему, вы сгущаете краски. Все гораздо проще. {...} Влияние камеры ничтожно. Всему виной жизнь и ее законы. Если бы не те парни, если бы не вы, был бы кто-то другой… Вы рассуждаете, как муравей, который придает себе слишком большое значение. На самом же деле совершенно безразлично, какой именно муравей угодит под башмак. Снизу кажется, что на тебя опускается нога Бога, но убивает простое совпадение, геометрия. Шаги Случая по строго расчерченной шахматной доске.
    – Теперь я понимаю, о чем вы говорите. – Маркович бросил на него враждебный взгляд. – Вас это утешает, не так ли?
    – Разумеется. Никто ни за что не отвечает. Нельзя случайно попасть в некое место и разбить физиономию случайному человеку...

&  Только о мертвых детях можно с уверенностью сказать, что завтра они не станут палачами.

---

&  На картине Фалька палитра обладала тяжестью синего круга, драматизмом желтого треугольника, неумолимостью черной линии.

&  Яблоко может оказаться ужаснее Лаокоона.

&  Тень можно изобразить с помощью любого цвета; сейчас он выбрал красный: желтый с добавлением кармина, еще немного желтого с небольшой примесью лазури: полученное сочетание точно передавало оттенок крови, вязкой глины на подошвах, оттенок толченого кирпича и покрывающих землю осколков, где отражаются пожары.

&  Эти типы, добавила она внезапно, Жерико и Роден, были правы: только живопись говорит правду. А фотография лжет. {...}
    Прав только художник, вспомнил Фольк. «Возможно, так оно и есть», – подумал он; фотография оставалась правдивой, покуда была наивна и несовершенна. В самом начале, когда камера могла передать лишь неподвижные предметы. На старинных отпечатках города кажутся пустынными декорациями, где движущиеся люди и животные – лишь незаметные точки, призрачные следы, предвестники другой более поздней фотографии, сделанной 6 августа 1945 года в Хиросиме: смутный отпечаток человеческого силуэта и лестницы, уничтоженных мгновенной вспышкой атомного взрыва.
+ См. также "Фото как хокку" Бориса Акунина.

&  – Вы тогда удачно выразились... Чем больше очевидности, тем меньше смысла.
    – Значит, выхода нет?
    – Есть утешение. Пленник бежит по дороге, в него стреляют, а он думает, что свободен... Вы понимаете, что я хочу сказать? ... Иногда хватает небольшого усилия, чтобы понять смысл происходящего. Смутно различить загадочную криптограмму... В некотором смысле трагедия утешительнее фарса, не так ли?.. Время притупляет боль. К счастью, всего этого достаточно, чтобы кое-как жить дальше. А если еще кое-что добавить, можно неплохо провести остаток жизни.
    – Например?
    – Есть мудрость, слава, культура... Смех... И все такое прочее.
    – Сломанные бритвы?
    – Да, и они тоже.
    Огонек сигареты вспыхнул ярче.
    – А любовь?
    – Любовь тоже неплохое средство.
    – Даже если она иссякнет или погибнет, как все остальное?
    – Даже в этом случае.

&  – Я медлил три секунды. Всего три. Она шла вперед, понимаете? Я остался позади. И вдруг мне захотелось узнать, до какой степени... От меня уже ничего не зависело. Возможно, во всем виновата математика. {…} Она сделала два шага вперед. Только два шага. Хотела сфотографировать какой-то предмет на земле. Школьную тетрадку... Я заметил, что возле кювета трава не примята. Никто по ней не ходил.
    Маркович понимающе щелкнул языком. Он мог бы многое рассказать о непримятой траве.
    – Да, – пробормотал он. – На такую траву наступать нельзя.
    – Именно это пришло мне в голову... {...} Но она... Она могла остаться там, где стояла. Понимаете?
    Казалось, собеседник отлично его понимает.
    – Но она пошла дальше, – подсказал он.
    – Да, пошла дальше, – подтвердил Фольк – В точности как фигурка на шахматной доске. А потом она сделала еще один шаг, на этот раз чуть левее. Только один шаг.
    – И вы смотрели... Молча и зачарованно.

&  Вдруг на Фолька навалилась такая усталость, что он чуть было не уснул прямо там, под сосной. В конце концов, размышлял он, то, чему суждено произойти, началось четыреста пятьдесят миллионов лет назад. У этого события такие же древние корни, как у всего мироздания. Поздно что либо менять. Особенно теперь.

  ... Во рту он чувствовал соленую горечь морской воды и терпкий привкус медный монеты, захваченной им для Харона. Он думал о том, что ждет его дальше, когда останутся позади триста метров.”

__ Гениально.

Артуро Перес-Реверте — Баталист (4/5)

Ранее

&  – Зачем рисовать то, что уже было кем-то нарисовано, причем более удачно?
    – Каждый должен рисовать то, на что он способен. То, что видел. Или видит.
    – Прежде, чем умрет?
    – Конечно. Прежде, чем умрет. Никто не должен уйти, не оставив за спиной горящую Трою.

&  – Вы говорите, что любая картина рассказывает историю. Даже те, которые зовутся абстрактными, всякие там современные картины?
    – Картины, которые интересуют меня, действительно о многом говорят. Взгляните.
    Он протянул руку к лежащим на ступеньках книгам, взял три из них, положил на стол и принялся перелистывать страницы, пока не наткнулся на то, что искал. Это была репродукция картины Аньелло Фальконе, классического художника-баталиста XVII века: «Сцена грабежа после битвы».
    – Что вы видите на этой картине? {...}
    – Не знаю. Была тяжелая битва, а теперь солдаты-победители снимают с убитых одежду и драгоценности. Всадник в доспехах – их командир, он выглядит очень властным. Похоже, он требует отдать ему женщину, которую собираются насиловать. – В этот миг Маркович посмотрел на Фолька. – Да, здесь действительно целая история. Вы правы.
    – А вот еще одна картина, – продолжал Фольк.
    – Кто ее автор?
    – Шагал. Скажите, что вы на ней видите?
    – Не знаю... По моему, какая то абстракция.
    – Это не абстракция. Вполне реальные события. Люди, предметы. Впрочем, простите, что перебил. Продолжайте.
    – Дайте подумать... Не знаю. Прямые линии, геометрические фигуры, как на вашей фреске, хотя у вас нет таких острых углов и вы не расчленяете людей и предметы. Старик, самовар, крошечные человечки танцуют... Неужели здесь тоже какая-то история?
    – Конечно.
    – А как называется картина?
    – Вон, внизу написано мелкими буквами. – «Пьяница». Это русский солдат. Он вернулся с войны, или собирается вернуться, а может быть, наоборот, идет на войну, и так напился, что уже не отличает водку от чая. С головы слетела шапка, он очень удивлен, потому что прямо на столе танцует одна его знакомая крестьянка. Может быть, она танцует с человеком, который и нарисовал картину. {...} Каждый рассказывает по-своему. Я ведь сказал, что солдат пьян как сапожник Посмотрите на другую картину... Как она вам?
    – Еще более странно. Выглядит как рисунки на заборах в бедном районе. И надпись внизу: «In Italian»... Чья она?
    – Жан-Мишель Баскья, негр испано-гаитянского происхождения. Эту картину он написал в восьмидесятых годах.

&  Помнишь ту старую рекламу «Кодака»? Вы нажимаете кнопку, мы делаем все остальное. В мире, где ужас продается, как сюжет для произведений искусства, где искусство рождается с идеей, что его будут фотографировать, где изображение страданий не вызывает ни угрызений совести, ни сочувствия, фотографии войны никому не нужны. Мир делает все остальное: он присваивает снимки, едва щелкнет затвор камеры. Щелк, алле-оп, спасибо, пока. И все же фотография гораздо человечнее, чем изображение, мелькающее на экране телевизора. Но ничто не проходит впустую – кадры западают в душу.

---

&  Они с Ольвидо говорили о красоте, любуясь акварелями Тернера в лондонской галерее Тейт: Венеция на рассвете, вид Сан-Пьетро-ди-Кастельо или панорама из отеля «Европа» были не только идиллическим пейзажем, увиденным глазами английского художника середины XIX века, но и неведомой границей – акварель и ее размытые оттенки отлично передавали нужный эффект – между очарованием рассвета и разнообразием всех остальных явлений, которое многоликая планета, затерянная во Вселенной, обворожительный многоцветный призрак ужаса, готова предложить любому зрителю, оказавшемуся в соответствующем месте.

&  Нынешний опыт Фолька подсказывал, что однажды может наступить ночь без рассвета, за которой ожидают только тени, означающие конец пути, и мир, где существует только один цвет – черный.

&  До того дня несмотря ни на что в нем жила робкая надежда, что время их сблизит, и он каждое утро будет видеть ее заспанные глаза, и ее тело день за днем будет медленно увядать в его объятиях. Безмятежная старость, общие воспоминания…

&  Мужчина считает себя любовником женщины, в то время как он всего лишь ее свидетель.

&  У каждого явления есть свои плохие и хорошие стороны. ... Боль обрекает на одни страдания, но одновременно оберегает от других... Боль меняет приоритеты. Замедляет время.

&  Он вспоминал строку, которую Ольвидо продекламировала как-то раз в Риме: Taci е riposa: qui si spegne il canto.
    Он медленно покачал головой и тихо, почти не разжимая губ, повторил слова, пристально глядя на фреску. Молчи и отдыхай – здесь заканчивается песня.

&  У Кирико есть две картины, произнесла она неожиданно. Особенные картины. Ты их, конечно же, знаешь, по крайней мере, должен знать, потому что одна из них напоминает твои фотографии: на ней множество тайных законов, формул и знаков. Она называется «Меланхолия разлуки». Ты понял, о какой картине я говорю? Конечно, ты ее знаешь. Она висит в галерее Тейт в Лондоне. Вторая – «Тайна встречи».

&  – Знаете что?.. В вас есть такое, что мне не нравится.
    Фольк понимающе улыбнулся:
    – Кажется, я догадываюсь, что вы имеете в виду.
    – Именно это мне и не нравится. То, что вы знаете, о чем я говорю.

Окончание

Артуро Перес-Реверте — Баталист (3/5)

Ранее

&  Отчаяние и одиночество – таков мир мертвых. Все мертвецы, которых он фотографировал на протяжении жизни, выглядели одинокими. Ни одно одиночество не могло сравниться с этим, полным и окончательным.

&  Основное положение квантовой механики: человек формирует реальность во время наблюдения. До начала наблюдения имеется лишь совокупность возможностей. А затем одна из возможностей воплощается, реальность становится оформленной и происходит действие. Таким образом, существует изначальная неопределенность, по отношению к которой человек выступает скорее свидетелем, нежели участником. Или, чтобы точнее, и тем и другим одновременно: и жертвой, и палачом.

&  По сути дела, судьба написана на лице у каждого, как история болезни. С некоторыми так и происходит. Посмотри повнимательнее. Судьба у него на лице. Но не всем удается прочесть ее. Люди встречают такие лица и не замечают ничего особенного. Наверное потому, что в наше время никто не смотрит по-настоящему. Прямо в глаза.

&  Оставшись один, он весь вечер до темноты работал над нижней частью фрески: воины с левой стороны возле дверного косяка ждут приказа ринуться в битву, один выступил вперед, держа копье наперевес, и, никого не дожидаясь, бросился на ощетинившиеся копья, написанные чуть левее, где на грунтовку был нанесен эскиз углем – черным по белому – смутно различимых силуэтов, которые на готовой фреске превратятся в авангард войска. Облик этого одинокого вояки – сначала он был задуман менее деятельным и агрессивным, скорее похожим на рыцаря с гравюры «Рыцарь, смерть и дьявол» Дюрера – напомнил Фольку сцену из «Вступления в бой Микелетто да Котиньолы», одного из трех полотен триптиха «Битва при Сан-Романо», висящего в Лувре.
    Время стерло контуры и придало сцене необычайную современность, превратив сюжет, в центре которого изначально были пять сидящих верхом рыцарей с пятью поднятыми копьями, в удивительно динамичный эпизод, будто на картине изображался лишь один персонаж, чье движение визуально распадалось на части. Это было предвосхищением временных искажений Дюшана, опытов футуристов или хронофотографий Марея. На картине Уччелло силуэт, в первый момент казавшийся одним рыцарем, на самом деле представляет собой контуры пяти заслоняющих друг друга всадников, у которых видны только три головы с тремя перьями, одно из которых развевается на ветру. Когда смотришь на картину, кажется, что это один-единственный всадник держит пять ощетинившихся веером копий, словно изображено одно копье в различных стадиях движения. Все это похоже на серию динамично сменяющих друг друга кадров, фрагмент кинофильма, разделенный на несколько фотограмм; такого эффекта не может достичь даже современная фотография, сделанная с длинной выдержкой. Время и случайность тоже являются своего рода художниками.

---

&  В момент бегства, которое предвидели и они, и одинокий всадник, отважно ринувшийся против вражеских копий, над их головами вырастут, перестав быть схематичным угольным наброском, башни Манхэттена, Гонконга, Лондона или Мадрида; любого из множества городов, которые спокойно живут, уверенные в могуществе своих величавых КОЛОССОВ: целый лес современных умных зданий, населенных существами, твердо убежденными в своей молодости, красоте и бессмертии, убежденными, что боль и смерть могут оставаться вдали, контролируемые клавишей enter их персонального компьютера. Не ведая, что изобретение техники неизбежно влечет за собой ее аварию, – точно так же, как создание вселенной с момента формирования привычного ядра имплицитно содержит в себе понятие «катастрофа». Вот почему история человечества пестрит башнями, созданными с расчетом на эвакуацию в течение четырех или пяти часов и которые в итоге сгорают в огне пожара в течение двух, и дерзкими непотопляемыми «Титаниками», несущимися навстречу льдине, приготовленной Хаосом в соответствующей точке океанских просторов.

&  Нынче нет варваров, варвар спрятан у нас внутри. И нет развалин, как раньше... В другое время ... развалины были вечны. Не веришь? Они стояли на своем месте веками, хотя люди разбирали их на камни для своих домов и мрамор для дворцов. А затем являлись Юбер Робер или Маньяско со своими мольбертами и рисовали. Сейчас все иначе. Ты только вдумайся: наш мир порождает мусор вместо руин, а затем приезжает бульдозер, мусор как ни в чем не бывало исчезает, и все о нем забывают. Развалины мешают, усложняют жизнь. Но без каменных книг, помогающих читать будущее, мы внезапно оказываемся на берегу, стоя одной ногой в лодке и не успев положить в кошелек монетку для Харона.

&  Фотография – это умение заключать увиденное в рамку, а умение заключать в рамку – способность выбирать одно и отказываться от другого. Не всем такое дано: оценивать происходящее вокруг.

&  Они рассматривали реку на картине Жерардо Старинны в музее Уффици под названием «Фиваида», которую кое-кто приписывал Паоло Уччелло или раннему Фра Анжелико. Несмотря на беззаботный бытописательный жанр – сцены монастырской жизни с некоторым наивным, аллегорическим и сказочным оттенком – им открывался таинственный второй слой: под незамысловатым готическим сюжетом проступали загадочные геометрические линии и неведомые зловещие образы. Ольвидо и Фольк неподвижно стояли перед картиной, завороженно глядя на жизнь монахов и других персонажей картины, покоренные глубокой аллегорией разрозненных сцен. Похоже на фигурки в Вифлеемских яслях, которые наряжают на Рождество, заметил Фольк, собираясь было пройти мимо. Но Ольвидо схватила его за руку, ее глаза были прикованы к картине. Посмотри внимательнее, сказала она. Здесь есть что-то необычное, незаметное на первый взгляд. Посмотри на этого осла, который переходит мост, на фигуры, едва различимые на заднем плане, на женщину, которая опрометью бежит куда-то, на монаха, выглядывающего из грота в скалах... Чем больше смотришь, тем более выразительными кажутся эти фигурки, правда? Становится не по себе, от того, что ты не знаешь, чем они занимаются, что замышляют, о чем думают. А речка – посмотри на речку, Фольк! Я еще ни разу не видела такую странную картину. Она так обманчиво безмятежна, так грозно таинственна. Не правда ли? Ни одной простой детали. Будь-то Старинна, Уччелло или кто-нибудь еще..., – сперва она кажется тебе забавной, но потом улыбка стынет на губах.

&  Я ненавижу, сказала она как-то раз – они стояли перед «Портретом госпожи» Ван дер Вейдена в Национальной галерее, в Вашингтоне, – эти лицемерные, чопорные, непростые дамские физиономии, написанные такими вот господами-северянами. Понимаешь, Фольк, что я хочу сказать? А вот у итальянских мадонн или испанских святых, в отличие от них, такой вид, как-будто они ничуть не растеряются, если с их губ неожиданно сорвется неприличное слово. Как, впрочем, и я.

&  Фотография как искусство – опасная ловушка: наша эпоха предпочитает изображение вещи – ей самой, копию предпочитает оригиналу, инсценировку – реальности, видимость – сущности...

&  Не пирамида Гизы, не Сфинкс – важно то, что остается от них, когда время, ветер, дождь, песчаные бури сделают свое дело. Эйфелева башня не станет полностью сама собой, пока ее металлическая основа, ржавая и искореженная, не останется одиноко торчать над мертвым городом, будто призрак на сторожевой вышке. Все сущее проявит себя полностью лишь когда равнодушная бесчувственная Вселенная проснется, как спящее животное, вытянет свои затекшие лапы, разминая жесткий скелет Земли, зевнет и сделает несколько ленивых прыжков. {...} Надо научиться показывать на фотографии, насколько поучительно уязвима наша хрупкая оболочка. Наблюдать за космической рулеткой в тот день, когда внезапно выйдет из строя компьютерная мышь, Архимед восторжествует над Шекспиром, и Человечество будет растерянно обшаривать карманы, обнаружив, что кончилась мелочь для Харона. Фотографировать нужно не человека, а его следы. Обнаженного человека на принадлежащей ему ступени биологической лестницы.

&  Да, она снимала предметы и не снимала людей. К слову сказать, он вообще ни разу не видел, чтобы она фотографировала что-либо живое. Истина в вещах, а не в нас, говорила она. Но мы нужны истине, чтобы та могла проявить себя.

&  Больше всего она ценила старые фотографии, найденные в разоренных домах. Она переснимала их в том виде, в каком находила, не трогая, не перекладывая с места на место: затоптанные, мятые, опаленные огнем пожара, висящие на стене под разбитыми стеклами, в обрамлении сломанных рамок, в раскрытых и разорванных семейных альбомах. Брошенные фотографии, говорила она, словно светлые пятна на мрачной картине: они не делают их светлее, наоборот, сгущают тьму.

&  – Интересно, сколько весит свет? – внезапно спросил Маркович.
    Фольк немного поразмыслил и пожал плечами:
    – Примерно столько же, сколько и тьма. Килограмма три на квадратный сантиметр.
    – Я говорю о воздухе.
    – Ну да, я понял.

&  – Слово «случайность» – порождение невежества... Не так ли?

&  Помимо личных профессиональных воспоминаний Фолька, женский образ был в немалой степени вдохновлен картиной Боннара «Беззаботная».

&  – Я рисую так, как вижу. Линия – это форма, определенность, правила, называйте как хотите, в противоположность мягкотелости точек, запятых и пятен... В противоположность цвету и жизни. Первым это заметил некий тип по имени Сезанн.

Далее

Артуро Перес-Реверте — Баталист (2/5)

Начало

&  Фотографией так злоупотребляют, так часто ее используют, что снимок обесценился и стоит куда меньше, чем тысяча слов. Но это не твоя вина. Дело не в том, что ты неправильно изображаешь увиденное, а в инструменте, которым пользуешься. Слишком уж много вокруг фотографий, тебе не кажется? Мир сыт ими по горло.

&  Сцена смутно напоминала «Битву на гарротах» Гойи, где двое мужчин сражаются с такой яростью, что их ноги по колено ушли в землю, – самый жестокий символ гражданской войны, который когда-либо создавался. По сравнению с ним пикассовская «Герника» – не более чем мастерская поделка, хотя, как заметила Ольвидо, ничего особенного в этих двух фигурах не было; настоящая картина – на заднем плане, тебе не кажется? Старик Франсиско настолько современен, что даже не верится. В любом случае, как отлично знал сам Фольк, прообраз сцены, написанной в правой части его фрески, следовало искать не у Гойи, а в «Победе при Флерю» Висенте Кардучо...

&  Силуэт ребенка, лежащего лицом кверху, упершись затылком о камень – техникой исполнения он тоже был обязан Паоло Уччелло, но на сей раз не батальным полотнам, а фреске, недавно обнаруженной в Сан-Мартин-Майор, в Болонье: «Поклонение младенцу».

&  – Есть кое-что, чему можно научиться только в лагере для военнопленных: например, ожидание. Вначале, ясное дело, все торопят время. Все очень просто: страх, неуверенность... Н-да. В первые недели очень тяжко. Самые слабые в это время попросту отсеиваются. Не выдерживают, умирают. Другие уходят из жизни сами. Мне всегда казалось, что самоубийство из-за безысходности – скверная штука, хуже не бывает, тем более когда есть шанс рано или поздно расквитаться с палачами... Другое дело – покончить с собой тихо и незаметно, когда понимаешь, что тебе действительно настал конец. Вы со мной согласны? {...}
    Плохо то, что жажда мести или просто желание выжить могут оказаться ловушкой... Думаю, самое худшее – надежда. {...} Ты твердо уверен, что произошла ошибка и скоро все наладится. Ты говоришь себе, что такое не может длиться долго. Но время проходит – и ничего не меняется. И вот однажды время останавливается. Ты перестаешь считать дни, и надежда исчезает... Тогда-то ты и превращаешься в настоящего пленника. Профессионального, если можно так выразиться. Терпеливого смирного пленника.

---

&  – Какова же, на ваш взгляд, причина, заставляющая человека мучить и убивать себе подобных?
    – Думаю, все дело – в человеческом уме. Примитивная, природная жестокость – не есть жестокость. Настоящая жестокость требует расчета. Ума…
    – Вы хотите сказать, что злодей всего лишь подчиняется своей природе.
    – Я говорю, что все мы злодеи и не можем быть другими. Таковы правила игры. Наш развитый ум делает нашу низменную природу более изобретательной и изощренной... Человек рождается хищником, как и большинство животных. Жестокость – его неодолимый импульс. Говоря языком науки, постоянное свойство. Но в отличие от большинства животных, наш сложный разум заставляет нас присваивать имущество, сокровища, женщин, мужчин, удовольствия, почести... Именно этот импульс наполняет нас завистью, разочарованием и ненавистью. Заставляет нас еще в большей степени быть теми, кем мы являемся.

&  – Не знаю, почему все так восхищаются рассветом. Или закатом. Для того, кто пережил войну, рассвет – символ тревожного неба, неуверенности, ужаса перед тем, что может произойти... А закат – угроза надвигающихся теней, тьмы, ужаса. Бесконечного ожидания, когда умираешь от холода в какой-нибудь дыре, и приклад винтовки у лица...

&  Она жила слишком жадно и торопливо, поджигая свечу с обоих концов.

&  – Подозреваю, что ничто не может изменить человеческую природу. Или воспитать ее.
    – Может быть, память. В определенном смысле это достоинство стоиков. Ясность мысли, когда созерцаешь совершенные линии и явления. Когда понимаешь правила игры.
    – Параллели.
    – Точно. «Ужасные параллели», как выразился один английский поэт, имея в виду полоски на шкуре тигра.
    – Поэт, говорите?
    – Ну да. Любая симметрия заключает в себе жестокость, вот что он имел в виду.
    Маркович нахмурился:
    – Но как можно понять ее законы?
    – С помощью геометрии, которая ее изучает. И живописи, которая пытается ее выразить.

&  – Откуда вы все это знаете?
    ... Все ответы здесь, рядом с нами. Разница лишь в том, умеешь их расшифровывать или нет.

&  – А потом я познакомился с другим человеком, который был погребен под обломками собственного разбомбленного дома и одиннадцать часов пролежал, заваленный мусором и щебнем, пристально глядя на крошечный предмет, лежавший напротив: сломанную бритву. Представьте себе: одиннадцать часов без движения, и все время проклятая бритва перед глазами. Лежишь и думаешь.

&  Фольк не использовал черный цвет в чистом виде. Черный цвет оставлял на картине зияющие дыры; словно выстрел или осколок гранаты, пробивший стену. Он привык достигать эффекта исподволь, добавляя газовую сажу в серый пайн или прусскую лазурь, в некоторых случаях даже с примесью кармина, причем соединялись эти цвета не на палитре, а на фреске, где он иногда смешивал краски пальцем, пока не достигал желаемого оттенка: темно пепельного, перемежающегося светлыми тонами, которые его обогащали и придавали объем. Точно так же, рассуждал Фольк, фотографируя чернокожих, открываешь диафрагму на одну единицу больше. Если снимаешь, полностью доверившись экспонометру, люди получаются однородно черными. Черными как гуталин, без оттенков. Черными дырами на фотографическом снимке.

&  Аристотель ... никогда не ограничивался явлением, он искал их причину Чтобы познать себя, мы должны познать мир в целом, а чтобы познать мир в целом, мы должны познать себя. Но с тех пор много воды утекло. Когда мы, люди, оторвались от природы, мы утратили способность к состраданию перед ужасом, который царит вокруг. Чем больше мы наблюдаем, тем больше окружающее теряет смысл, тем менее защищенными и тем более покинутыми мы себя чувствуем. ...благодаря занимательным построениям Гёделя, человек не может найти покоя даже в последнем убежище, казавшемся ему незыблемым: в математике. Однако не стоит отчаиваться. Если утешение не является результатом наблюдения, оно может содержаться в самом наблюдении. Я имею в виду анализ, науку, даже, если угодно, эстетику, связанную с процессом наблюдения. Оставляя в стороне Гёделя, это похоже на точную формулу, на математическое действие: в них столько простоты, ясности и постоянства, что они приносят интеллектуальное удовольствие тому, кто к ним прибегает и их использует. Я бы сравнил это с обезболивающим. Вернемся же к слегка заезженному, но по прежнему актуальному Аристотелю: понимание, или же усилия, направленные на понимание, нас спасают. Или, по крайней мерее, утешают, поскольку преобразуют бессмысленный ужас в упорядоченные рациональные законы.

&  Сложно принять тот факт, что во вселенной отсутствуют чувства, ... что ее природа лишена сострадания. Ученые древности считали это загадкой, разрешить которую можно было лишь с помощью правильного кода: некоего иероглифа, начертанного самим Богом. Это означает, что ... если мы заменим понятие «Бог» сводом тайных законов, идея остается прежней, хотя выразить ее становится сложнее. Это как в теории Гольдбаха: нам известны величины, которые мы не можем представить. Классической науке стало известно о существовании задач, связанных с нелинейными системами, то есть системами с произвольным, хаотичным поведением, но она не смогла постичь их из-за отсутствия в математике необходимых ресурсов. В нынешнее время возможности наблюдения сильно прогрессировали, и мы встречаем в природе все больше и больше примеров существования хаоса. Вот уже полвека нам известно, что истинные законы не могут быть линейными. В удобных построениях и системах, которыми тешила нас наука в продолжение многих веков, незначительные изменения в исходных данных не влияли на решение; однако в хаотических системах при малейшем изменении исходных данных объект ведет себя совершенно иначе. ... Кроме того, к природе и жизни в целом: землетрясениям, поведению живых существ, процессу мышления. Мы живем, находясь в постоянном взаимообмене с непостижимой смутной реальностью, которая нас окружает. Несомненно одно: хаотичная система подчиняется своим правилам и законам. Более того: существуют особенные правила для исключений или мнимых случайностей, которые описываются с помощью классических математических формул. ...трудно поверить, однако в хаосе есть порядок.

&  Как-то раз я где-то слышала или читала, что чрезмерно скрупулезный анализ в конце концов разрушает теорию... А может, наоборот? Теории разрушают?

&  Ужас подстерегает каждую секунду, требуя своей десятины, готовый обезглавить Эвклида косой хаоса. Бабочки, порхающие в любой – горячей или мирной – точке земли. Каждый миг – переплетение возможного с невозможным, трещины, заложенные с самой первой минуты при температуре три миллиарда градусов по Кельвину где-то между четырнадцатью секундами и тремя минутами после Большого взрыва, исходная точка целой серии случайностей, необходимых, чтобы породить и уничтожить человеческие существа. Пьяные боги, играющие в шахматы, карточные игры олимпийцев, блуждающий метеорит диаметром всего каких-то десять километров, который, столкнувшись с Землей и уничтожив всех животных, весивших более двадцати пяти килограммов, открыл дорогу маленьким и робким в ту пору млекопитающим, а они шестьдесят пять миллионов лет спустя превратятся в хомо-сапиенс, хомо-луденс, человека-насильника.

&  Этот мир пугает меня. Он пугает меня, потому что кажется мне скучным. Мне противно, что каждый глупец провозглашает себя частицей человечества, а каждый слюнтяй прикрывается идеями справедливости, что художники заискивающе улыбаются или плюют (что в сущности одно и то же) прямо в физиономию критикам, которые их порождают.

Далее

Артуро Перес-Реверте — Баталист (1/5)

  “Он проплыл привычные полторы сотни метров в открытое море и еще столько же к берегу, пока не коснулся ногами круглой прибрежной гальки. ...

&  Борьба со временем: у него мирный характер, но оно неизбежно побеждает.

&  Это было в галерее дворца Альберта в Прато, они стояли напротив картины Джузеппе Пиначчи под названием «После боя», внушительного исторического полотна с поразительно гармоничной и не совсем правильной композицией, которую ни один профессиональный художник, несмотря на мастерство, искусное владение техническими приемами и опыт никогда бы не осмелился оспорить.

&  Как странно, что почти все значительные художники-баталисты жили до XVII века. А потом никто, за исключением Гойи, не осмеливался изображать человека в минуту, когда его настигает смерть, не решился нарисовать взаправдашнюю кровь вместо героического томатного сока; как видно, заказчики, на чьи средства существовали более поздние художники, считали это излишним. Затем на смену живописи пришла фотография и все изменилось. {...} Однако в наше время такая фотография не приветствуется, правда? Откровенные ужасы социально некорректны. Даже ребенку с поднятыми руками на знаменитой фотографии из Варшавского гетто сегодня затенили бы лицо, чтобы не нарушать закона о защите детей. Кроме того, в наши времена забыто главное, о чем лишь силой можно заставить камеру лгать. Сегодня все изображающие людей снимки лживы или неубедительны, неважно, напечатан под ними текст или нет. Фотография перестала быть свидетелем, помогающим человеку понять окружающую его реальность. Каждый может спокойно выбрать для себя небольшую порцию ужасов, придающих жизни остроту. Тебе не кажется? Как же мы далеки от старинных портретов, где лицо человека окружает тишина, которая успокаивает глаз и пробуждает совесть. Отныне дежурное сочувствие к любой разновидности жертв освобождает нас от ответственности. От угрызений совести.

&  У Фолька все наоборот. Он не собирался оправдывать жестокую правдивость своих снимков, подобно другим фотографам – тем, кто утверждает, будто рвется в горячие точки, потому что ненавидит войну и желает покончить с ней навсегда. Он не собирался коллекционировать различные проявления бытия и не пытался их истолковать. Он хотел лишь одного: постичь законы и формулы, подобрать ключ к шифру, который сделает терпимой любую боль. С самого начала он искал нечто особенное: точку отсчета, фокус, который поможет просчитать или уловить интуитивно путаницу изогнутых и прямых линий, головоломку, беспорядочное движение шахматных фигур, сквозь которое проступает механизм жизни и смерти, хаоса и его проявлений; его интересовала война как структура, как голый бесстыдный скелет гигантского космического абсурда.

---

&  Фольк все более утверждался в своей теории: некая тайная паутина окутывает мир и все сущее в нем, и ничто из происходящего не случается просто так и без последствий.

&  – Эффект бабочки. Невозможно поверить: такое нежное название!

&  – Понять – еще не значит одобрить. Объяснение – не обезболивание.

&  Быть может, когда остаешься в живых, а другие гибнут, это уже само по себе подлость.

&  – Рисовать я перестал очень давно. Когда понял, что каждую мою картину раньше уже написал кто-то другой.

&  – Батальные полотна, выставленные в музеях, посетители, глазеющие на них с таким видом, будто война не имеет к ним ни малейшего отношения. Ваша камера сумела передать их невежество.

&  – В мире почти не вспоминают о смерти. Уверенность, что мы не умрем, делает нас более уязвимыми. И злыми.

&  – Ландшафт – особенная тема. {...} На войне выживаешь благодаря особенностям ландшафта. Это придает пейзажу особенную значимость. Вам не кажется? Воспоминание о клочке земли, на который поставил ногу, не стирается из памяти, даже если забываются другие подробности. Я говорю о поле, в которое всматриваешься, ожидая, не появится ли враг, о форме холма, за которым прячешься от огня, о дне окопа, где укрываешься от бомбежки... {...} Есть места, которые остаются с тобой навсегда. {...}
    ... Древние люди смотрели на один и тот же пейзаж всю жизнь или, по крайней мере, очень долго. Например, путешественники – дорога ведь была неблизкой. Невольно приходилось думать о самой дороге. А сейчас все изменилось. Скоростные шоссе, поезда... Даже по телевизору показывают несколько пейзажей за считаные секунды. Нет времени о чем-то задуматься.
    – Это называют недоверием к местности.

&  Из-за собственного технического совершенства нынешняя фотография сделалась столь правильной и четкой, что подчас выглядит фальшивой. {...} Вот почему фотографы, так же как тележурналисты и режиссеры, снимающие художественные фильмы, прибегают в наше время к маленьким хитростям, чтобы сделать изображение менее четким и более правдоподобным, вернуть ему несовершенство, помогающее объективу передавать реальность правдиво. Отсюда так называемое искажение фокуса, которое, выражаясь языком художников, помогает написать шелковистую тонкую травку Джотто широкими мазками Матисса. На самом деле подобный подход не нов. К нему прибегали еще Веласкес и Гойя, а позже уже гораздо более осознанно, – современные художники – отсюда все искусство XX века, – после чего так называемая образность достигла своей наивысшей точки, а фотография, в свою очередь, превратилась в точное и строгое воспроизведение ускользающего мгновения, что необходимо для научных наблюдений, но не всегда уместно в искусстве.

&  Остаться в живых любым путем, тем более на войне – отличная школа. Она заставляет человека лучше узнать себя самого, прививает особенный способ видения. Особую точку зрения. Правы были греческие философы, утверждавшие, что война – мать всех вещей. Сам Фольк ... был поражен тем, как война меняет пейзаж; его завораживала ее логичная функциональность, особое отношение к местности. Полоса огня, мертвые углы. Любой дом легко становится убежищем или смертельной ловушкой, река – препятствием или защитой, окоп – спасением или могилой. В современной войне эти изменения происходят чаще: чем больше техники, тем больше движения и непредсказуемости. Только тогда он по-настоящему понял, что такое на самом деле крепость, стена, гласис, старый город и его отличия от города современного: Китайская стена, Константинополь, Сталинград, Сараево, Манхэттен. История человечества. Невозможно представить, до какой степени техника, созданная человеком, преображает пейзаж, перестраивает, сжимает, строит и разрушает согласно сиюминутным потребностям.

&  В эпоху информационных сетей, спутников и глобализации облик мира и жизнь человека будет решать простой выбор кнопки.
    Убивает незначительное движение пальцем: мост, на который направляют самонаводящуюся ракету, новости о подъемах или спадах на биржевом рынке, распространенные всеми телеканалами мира в одно и то же время.

&  Дело не только в том, что именно зеленый цвет подчеркивает живость и теплоту улыбки, а охра делает полумрак еще более глубоким.

&  Это была картина 168x168, висевшая в одном из залов Национального музея Мексики... «Извержение Парикутина» – так называлась она. В тот день он впервые узнал о докторе Атле. Прежде он ничего не слышал ни об этом художнике с его страстью к вулканам, ни о его пейзажах из огня и льда, ни о том, что его настоящее имя – Херардо Мурильо. {...} он не дыша стоял перед картиной, восхищенно глядя на треугольник вулкана, на алые потоки лавы, стекавшие вниз по склонам, на долину, выжженную огнем и придающую картине глубину, особенную неповторимую игру света на стволах голых деревьев, вспышки пламени и облачко пепла, уносимое ветром, холодный взгляд прозрачной ночи, бесстрастной и равнодушной к происходящему на земле. «Такую фотографию, – подумал Фольк, – он не смог бы сделать никогда.» Она описывала и объясняла слепой неумолимый закон с помощью формы и цвета, прямых линий и однотонных поверхностей, по которым, как по невидимым руслам, стекала лава, чтобы затопить весь мир.

&  Воспитанным людям несложно завоевывать симпатию: достаточно говорить о том, что интересно другому.

&  У нас мало времени, Фольк, – не уточняя, что имеет в виду, этот вечер или остаток жизни. {…} Прямо пропорционально силе притяжения двух тел ... и обратно пропорционально расстоянию, которое их разделяет.

&  Техническим исполнением он был обязан мастерству классика. Этим классиком был Паоло Уччелло, автор триптиха «Сражение при Сан-Романо», висевшего в Уффици, в Национальной галерее и Лувре, который вдохновлял его из далекого XV столетия прежде всех других мастеров. Выбор был не случаен. Подобно Пьетро делла Франческе, живописец Уччелло был лучшим математиком своего времени, чей ум и познания в инженерном деле помогали решать задачи, которые до сих пор поражают знатоков. ...они с Ольвидо Феррара неподвижно стояли в зале, ... созерцая удивительную композицию, перспективу, необычный ракурс этой картины, нарисованной на деревянной доске, одной из трех частей триптиха, изображающего битву 1 июля 1432 года в Сан-Романо, долине возле Арно, где столкнулись две армии – флорентийцев и сиенцев. Ольвидо обратила внимание Фолька на вертикальную прямую, которая протянулась к сраженному копьем коню, затем на другие сломанные копья, валявшиеся на земле около трупов павших коней; они перекрещивались, образуя узор, некое подобие уходящего в перспективу живописного орнамента, продолжением которого была человеческая толпа, двигавшаяся со стороны темневшего на горизонте леса. {...} Трагедия, выраженная почти абстрактными геометрическими формами. Обрати внимание на арки арбалетов... На узор из копий, которые словно вылезают за пределы картины, на округлые железные доспехи, от которых картина кажется объемной, на грозные очертания шлемов и кирас. Не случайно самые передовые художники XX века признают именно Уччелло, не правда ли? Художник и сам не мог предположить, насколько он опередил свое время, насколько современным покажется несколько веков спустя.

Далее

Артуро Перес-Реверте — Королева Юга

*  Зачем говорить, что нет, если да.

*  – А как же будущее?
    – О будущем поговорим, когда оно настанет.

*  Нет такого страха, который нельзя было бы пережить; главное, чтобы у тебя не было времени и возможности подумать о нем.

*  То, что мы говорим, держит нас в плену гораздо крепче, чем то, что мы делаем или о чем молчим.

*  Книга – мертвый предмет, сделанный из бумаги и краски, – обретает жизнь, когда кто-нибудь начинает перелистывать ее страницы и читать ее строки, проецируя на них собственную жизнь, свои пристрастия и вкусы, добродетели или пороки. {...} Не существует двух одинаковых книг, ибо не бывает и никогда не было двух одинаковых читателей. И каждая прочитанная книга, подобно каждому человеку, является единственной в своем роде, уникальной историей и отдельным миром.

*  Неведение есть мать многой мудрости и хорошего здоровья.

*  Преимущество книг в том, что заключенные в них жизни, истории, размышления становятся твоими; закрывая книгу, ты уже не тот, каким был, открывая ее.

*  Страх внушается не сразу, а постепенно. Кто угодно может испугать других – это сумеет любой дикарь. Однако внушить страх – дело не одного дня.

*  Преимущество людей с небогатым воображением в том, что им легче закрыться, уйти в себя, заблокировать мозг под пыткой. Другие – те, кто мыслит, – сдаются раньше. Что бы и как бы ни сложилось, половину пути они проходят сами, облегчая дело своим мучителям. Всегда страшнее, когда человек способен представить себе, что его ждет.

*  Любой, если взглянуть на него под соответствующим углом, может оказаться славным парнем. Или славной девчонкой. Мир – трудное место со сложными правилами, где каждый играет ту роль, которую ему назначила судьба. И выбор не всегда возможен. У всех, кого я знаю, сказал доктор однажды, есть свои причины делать то, что они делают. Если принимаешь это в своих ближних, заключил он, становится совсем нетрудно быть в ладах с ними. Вся хитрость в том, чтобы постараться в каждом найти его положительную сторону.

*  Как сказали бы в Синалоа: свиньи, но не скоты.

*  – Иногда жизнь мстит человеку, исполняя его желания.

*  Ожидание всегда хуже, чем то, чего, собственно, ожидаешь, даже если не ждешь ничего хорошего.

---

*  Она знала, что друзья проверяются, только когда навещают тебя в больнице, в тюрьме или на кладбище. А это означало, что друзья бывают друзьями, пока не перестают быть ими.

*  В Синалоа, подумала она, представив себе пустыню и ацетиленовую горелку о которых говорил Блондин, вопрос везения или невезения – всего лишь вопрос быстроты, сложения и вычитания. Чем дольше умираешь, тем меньше тебе везет.

*  Для страха слишком поздно – его испытывают до того, как что-то происходит, а когда это происходит, утешает то, что все когда-нибудь заканчивается. Подлинный страх порождается лишь мыслью, что конец может чересчур затянуться.

*  Ситуация – вещь неоднозначная. Она может быть таковой для тебя или для других.

*  Живи тише – проживешь дольше, любил повторять он. В нашем деле главное – сделать так, чтобы тебе не завидовали, потому что убивает именно зависть.

*  Лучше пожить пять лет королем, любил повторять он, чем пятьдесят – волом.

*  – Когда живешь против закона, – заметил в тот день Бэтмен Гуэмес, – нужно работать честно.

*  Никто не остается в этом мире навсегда. Никто не в безопасности, и всякая уверенность опасна. В один прекрасный день просыпаешься и понимаешь, что вычленить себя из жизни невозможно; существование – путь, который надо пройти, а идти означает беспрестанно делать выбор. Либо то, либо другое. С кем жить, кого любить, кого убить. Кому убить тебя. Каждый, желает он этого или нет, проходит собственный путь. Ситуация. В итоге все сводится к выбору.

*  Ей тогда едва исполнилось двадцать – молоденькая, хрупкая, с расширенными от вспышки фотоаппарата глазами и этой несколько принужденной улыбкой, как бы вне радости обнимающего ее мужчины. Возможно, как вообще на большинстве фотографий, это выражение оказалось случайным: просто какой-то миг, один из многих, запечатленный на пленке. Но как же, зная то, что известно теперь, удержаться от соблазна погадать? Зачастую образы, ситуации и фотографии как бы не вполне реализуются, пока не произошли последующие события; они словно являют собою нечто временное, отложенное на потом, и этому «потом» предстоит подтвердить или опровергнуть их. Мы фотографируемся не для того, чтобы помнить, а для того, чтобы дополнить снимки нашей дальнейшей жизнью. Поэтому они бывают удачными и неудачными. Образы, которые время расставляет по своим местам, придавая истинное значение одним и отвергая другие, – они гаснут сами, будто время, стирает их цвета. Снимок в ее портмоне был из тех, которые делаются, чтобы со временем обрести смысл, хотя никто, снимая, не знает этого.

*  За последнее время Тереса поняла, что мир вращается по своим собственным, неисповедимым правилам – правилам, составленным из двусмысленностей и случайностей, включающих в себя появления и исчезновения, присутствия и отсутствия, жизни и смерти. И сделать она может лишь одно – принять эти правила как свои, плыть по течению, как плывет листок, колыхающийся на поверхности воды, ощущая себя частью колоссальной космической шутки и временами подгребая руками, чтобы не утонуть, вместо того, чтобы терять силы, пытаясь выплыть против этого течения или понять его. Так она пришла к убеждению, что бесполезно отчаиваться или бороться ради чего бы то ни было, кроме конкретного момента, данного вдоха и выдоха, шестидесяти пяти ударов в минуту, поддерживающих ее жизнь. Бессмысленно тратить энергию на то, чтобы стрелять по теням, плевать в небо, тревожить Бога, занятого более важными делами.

*  Жизнь играет с людьми плохие шутки, и эти шутки таинственным образом соединяются в цепь с другими, приключившимися с разными людьми, и любой может оказаться в центре какого-нибудь нелепого сплетения обстоятельств, как муха в паутине.

*  Хуже всего не само ожидание, а то, что представляешь себе, ожидая.

*  На северном берегу человек чувствовал себя спокойнее, даже если попадал в руки закона. Там были адвокаты, судьи и нормы, одинаково применявшиеся как к преступникам, так и к жертвам.

*  Все всегда происходит или слишком рано, или слишком поздно.

*  – Моя работа мне нравится, хотя платят за нее такие же гроши, как и десять лет назад. В конце концов, жена приносит в дом вторую зарплату. А детей, которые ныли бы: папа, мы хотим есть, – у нас нет. Это, – заключил он, – дает человеку больше liberte, egalite и fraternite.

*  Хозяин своему слову. Профессионал. Что не всегда было хорошо, поскольку рядом с ним многие выглядели довольно бледно.

*  Сантьяго говорил мало, выражал мысли кратко, а образован был вряд ли больше Тересы. Но у него имелся здравый смысл, а поскольку он почти всегда молчал, то смотрел, учился, и у него было время обдумывать некоторые вещи как следует.

*  И тогда она подумала, что временами жизнь бывает так прекрасна, что становится непохожей на жизнь.

*  Он получает удовольствие, подумал я. Этот парень наслаждается своей работой. Именно поэтому он вот уже пятнадцать лет выходит на ночную охоту и успел налетать эти одиннадцать тысяч часов. Разница между охотниками и жертвами не так уж велика. Никто не полезет на борт «Фантома» только ради денег. И никто не будет преследовать его единственно из чувства долга.

*  Книги – это двери, что выводят тебя из четырех стен, говорила Патрисия. Они учат тебя, воспитывают, с ними ты путешествуешь, мечтаешь, воображаешь, проживаешь другие жизни, а свою умножаешь в тысячу раз. Подумай, Мексиканочка, кто еще даст тебе больше за меньшую цену. А еще они помогают справляться со многими неприятными вещами – призраками, одиночеством и прочей дрянью. Иногда я думаю; как же вы справляетесь со всем этим – вы, те, кто не читает?

*  Кто умеет делить, тот всегда прибережет для себя лакомый кусочек.

*  Если человек устал, есть вещи, которых ему лучше не знать.

*  В том, что я торчу здесь, только один плюс: есть лишь то, что есть, и это позволяет не думать о том, что я оставила снаружи. Или о том, что ожидает меня там.

*  – Все у нее было разложено по ящичкам, все на своем месте. Даже вещи в шкафах лежали так аккуратно, как будто она собиралась проводить инвентаризацию... По-моему, в Тересе Мендоса, – говоря это, Эдди Альварес кивал готовой, как будто шкафы и ящики объясняли все, – гораздо больше, чем безжалостный расчет, честолюбие или мстительность, всегда было развито чувство симметрии.

*  Да и вообще она старалась не думать чересчур много – ни о Сантьяго, ни о ком другом, вообще ни о чем; слишком много неясностей и ужасов подстерегало ее при каждой мысли, хоть на шаг отступающей от сиюминутного и сугубо практического.

*  Чтение, особенно романов, позволяло жить в собственной голове иначе: так, будто стирая границу между действительностью и вымыслом, Тереса могла наблюдать собственную жизнь со стороны, словно человек наблюдает то, что происходит с другими. Читая, она узнавала много нового, а кроме того, чтение помогало ей мыслить по-иному, лучше, потому что на страницах книг другие делали это за нее.
    Это давало ей больше, чем кинофильмы или телесериалы; они являют собой конкретные версии с лицами и голосами актеров и актрис, тогда как книги позволяют взглянуть на каждую ситуацию или персонаж с собственной точки зрения. Даже голос того, кто рассказывает ту или иную историю, – иногда это голос известного или неизвестного рассказчика, а иногда – самого читателя. Потому что, переворачивая каждую страницу, на самом деле ты начинаешь писать ее заново.

*  Мне никому ничего не нужно объяснять. Никого ни в чем убеждать. Никому ничего доказывать.

*  Жизнь, по сути своей, очень проста: в ней есть люди, с которыми приходится разговаривать, пока пьешь свою рюмку, и люди, с которыми можно часами пить молча... Есть люди, знающие или чувствующие так, что с ними слова становятся не нужны, и люди, которые якобы рядом с тобой, хотя на самом деле они совсем не рядом, а просто так – присутствуют.

*  Зависимость от всего и вся, которую она ощущала до сих пор, или, вернее, упорная вера в то, что таковая существует – ей было удобно с этой зависимостью, по другую сторону которой, казалось ей, нет ничего, – мало-помалу превращалась в точное знание, свойственное зрелому сиротству. Оно утешало. {...} Тереса ... пришла к выводу, что честолюбие, проекты, мечты, даже смелость или вера – даже вера в Бога, вздрогнув, додумала она до конца – вместо того, чтобы давать человеку силы, отнимают их. Потому что надежда и даже простое желание выжить делают его уязвимым, связывают возможностью боли и поражения. Может, именно этим люди и отличаются друг от друга... Пожалуй, Эдмон Дантес ошибался, и единственно верное решение – не верить и не надеяться.

*  Всегда легко договориться с человеком, не обремененным совестью. Трудно бывает с другими, но первых меньше.

*  Лишняя болтовня до добра не доводит.

*  Он знает, и я знаю, что язык развязывается всегда. Когда из тебя начинают делать фарш, он всегда развязывается.

*  – Смотреть на одежду как на рабочий инструмент... Одежда не только удобство или способ соблазнить. Это даже не элегантность или статус, а некие нюансы внутри статуса. Одежда может быть состоянием духа, характером, властью. Человек одевается соответственно тому, кем он является, или тому, кем хочет быть; именно в этом вся разница. Конечно, многому можно научиться. Как вести себя, как есть, как разговаривать.

*  – Одежда должна всегда соответствовать моменту и ситуации. Всегда шокирует, когда ты обедаешь, и вдруг появляется какая-нибудь особа, завернутая в шаль, или за ужином замечаешь на ком-нибудь мини-юбку. Это просто говорит об отсутствии критериев или воспитания: они не знают, что подходит для данного случая, и облачаются в то, что им кажется элегантнее или дороже. И это всегда выдает «парвеню», норовящую сойти за свою.

*  Быть, казаться, стать или никогда не быть никем – во всем этом есть очень тонкие оттенки.

*  ... Точно так же и с макияжем. Когда женщина молода, он ее старит, а когда уже стара, старит еще больше.

*  Тебе придется убивать, сказал Олег Языков. Рано или поздно. {...} Конечно, не начинать с этого. Так сказал русский. И не своими руками. Нет и нет. Это он сказал по-русски. Если только ты не очень горячая или не очень глупая. Не придется, если ты останешься снаружи и будешь только смотреть. Но тебе придется делать это, если ты войдешь в суть дела. Если ты будешь последовательной, и тебе повезет, и ты продержишься долго. Решения. Мало-помалу. Ты углубишься в темную зону. Да.
    Тебе придется принимать решения... Удачные. Ошибочные. В этой работе рано или поздно тебе придется отнять жизнь. Если ты умна, сделать так, чтобы ее отнял кто-то другой. В этом деле ... невозможно ладить со всеми. Нет. Друзья хороши до тех пор, пока не становятся плохи. Тогда нужно действовать быстро. Но существует одна проблема. Определить точный момент. Когда они перестают быть друзьями.
    Есть кое-что необходимое. Да. В этом деле. – Языков двумя пальцами указал на свои глаза. – Посмотреть на человека и сразу же понять две вещи. Первая: за сколько он продастся. Вторая: когда тебе придется его убить.

*  Побитый пес может стать опасным. {...} Есть способы обеспечить лояльность, несмотря ни на какие обиды. И для каждого всегда находится свое средство.

*  Я никогда не спорю, однажды сказал он. Мне говорят: вот так и вот так, и я говорю; ладно, значит, так. Потом делаю то, что считаю нужным.

*  У этого человека, вскоре поняла Тереса, была собственная точка зрения, свое четкое понимание мира и существ, его населяющих; эта точка зрения и это понимание не были продиктованы ни разумом, ни состраданием, да он и не претендовал на это. Только пользой.
    Из нее он исходил в своем поведении и своей объективной жестокости. Есть животные, говорил он, которые живут на дне моря в своей раковине. Другие выходят из нее и рискуют своей беззащитной шкурой. Некоторые добираются до берега. Становятся на ноги. Начинают ходить. Вопрос в том, чтобы понять, насколько далеко ты сможешь дойти, пока не кончится время, которым ты располагаешь. Все остальное излишне. Не необходимо, Теса. В моей работе, как и в твоей, нужно держаться в простых рамках этих двух слов. Необходимо. Не необходимо. Понимаешь?.. И второе из этих слов включает жизнь всех остальных. А иногда исключает.

*  Тереса давно усвоила, что собственное молчание вынуждает говорить других – нужно лишь точно угадать момент, когда замолчать.

*  Как философски заметил позже сам капитан Кастро, правдолюбцы еще никогда и нигде не делали карьеры.

*  Ведь так интересно наблюдать за тем, кто наблюдает.

*  – Я понимаю, как и что обстоит в жизни... Я понимаю, хоть и не оправдываю, человека, который, получая небольшое жалованье, видит свой шанс, когда ему говорят: послушай, завтра, когда ты будешь в таком-то месте, смотри не в эту, а в ту сторону. А взамен он протягивает руку и получает пачку банкнот. Это вполне по-человечески. Каждый таков, каков он есть. Всем нам хочется жить лучше, чем мы живем... Только у одних есть какой-то предел, а у других – нет.

*  Преимущество книг в том, что заключенные в них жизни, истории, размышления становятся твоими; закрывая книгу, ты уже не тот, каким был, открывая ее. Некоторые страницы написаны очень умными людьми, и, если ты способен читать смиренно, терпеливо и с желанием чему-то научиться, они никогда тебя не разочаруют. Даже непонятое залегает в каком-то дальнем тайнике твоей головы – на будущее, которое придаст ему смысл и превратит в нечто прекрасное или полезное.

*  Книга Хуана Рульфо сначала бросила Тересе вызов, а теперь она с удовлетворением переворачивала страницы, понимая:

Я решил отступить ибо думал, что, вернувшись, вновь обрету покинутое тепло; однако, пройдя немного, понял, что холод исходит от меня самого, от моей собственной крови...

    Зачарованная, трепеща от наслаждения и страха, она сделала еще одно открытие: все книги на свете рассказывают о ней – Тересе Мендоса.

*  Никогда не сомневайся прилюдно, говорил Языков. Окружи себя советниками, слушай внимательно, если нужно, высказывайся не сразу; но потом нельзя колебаться перед подчиненными, нельзя позволять обсуждать твои решения, когда они уже приняты. Теоретически начальник никогда не ошибается. Да. Все, что он говорит, продумано заранее. Прежде всего это вопрос уважения. Если можешь, заставь себя любить. Конечно. Это тоже обеспечивает преданность. Да. Но в любом случае, если нужно выбирать, то пусть лучше тебя уважают, чем любят.

*  Ничто не впечатляет так, как несоразмерное, особенно когда его не ждешь.

*  Купить человека не значит привести его к себе домой.

*  Во рту у нее пересохло, но она решила не прикасаться к воде. Вопрос не в том, как я себя чувствую, сказала она себе. Вопрос в том, какой они меня видят.

*  – Вы удивитесь, узнав, насколько сильным бывает человек, которому нечего терять, кроме себя самого. Вот у вас, например, есть семья. Жена, говорят, очень красивая... Сын.

*  Страх нельзя будить сразу, одним ударом, потому что в этом случае он может обернуться удивлением или необдуманными поступками и довести до безумия тех, кто решит, что выхода нет. Человек становится непредсказуемым и крайне опасным. Искусство состоит в том, чтобы вливать в душу страх понемножку, по капле, чтобы он рос, креп и созревал, потому что так он со временем превращается в уважение.

*  В любом случае нелишне, чтобы ты кое о чем себя спросила. Да. Кое о чем. Например, какая часть причитается тебе. За что ты в ответе. За что нет. До какой степени ты сама подготовила все это, приняв игру. Ведь бывает и пассивная ответственность – такая же серьезная, как любая другая. Бывает тишина, о которой нельзя сказать: я внимательно слушал и не услышал ничего, кроме тишины. Да. Начиная с определенного момента жизни каждый в ответе за то, что он делает.

*  Любой, если взглянуть на него под соответствующим углом, может оказаться славным парнем. Или славной девчонкой. Мир – трудное место со сложными правилами, где каждый играет ту роль, которую ему назначила судьба. И выбор не всегда возможен. У всех, кого я знаю, сказал доктор однажды, есть свои причины делать то, что они делают. Если принимаешь это в своих ближних, заключил он, становится совсем нетрудно быть в ладах с ними. Вся хитрость в том, чтобы постараться в каждом найти его положительную сторону. И в этом деле очень помогает трубка. Курить ее – дело долгое, способствует размышлению. Дает тебе возможность посидеть, совершая медленные движения руками, посмотреть со стороны на себя и приглядеться к другим.

*  – Что-нибудь еще?
    – Всегда бывает что-нибудь еще.

*  Презрение ведет к заносчивости, а там уж начинаешь совершать ошибки. Излишняя самоуверенность убивает вернее пуль.

*  Если уж речь зашла о логике, думала она, я не могу не двигаться туда, куда меня ведет эта логика. Однако не обошлось и без парадокса: что бывает, когда не ждешь ничего и каждое кажущееся поражение толкает тебя вверх, а ты бессонными рассветами ожидаешь того момента, когда жизнь исправит свою ошибку и ударит всерьез, навсегда. Ожидаешь Настоящей Ситуации. В один прекрасный день начинаешь верить, что, быть может, этот момент так и не наступит, а на следующий интуиция подсказывает, что ловушка-то именно в этом: заставить тебя уверовать, что он не наступит никогда. Так ты умираешь заранее – часами, днями, годами. Умираешь долго, спокойно, без криков и без крови. Умираешь тем больше, чем больше мыслишь и живешь.

*  А еще были книги. Тереса продолжала читать – много, все больше. С течением времени крепло ее убеждение в том, что мир и жизнь легче понять через книгу. {...} Она всегда читала одновременно две-три книги – что-то историческое (ее зачаровывала история Мексики эпохи прибытия испанцев, Кортес и все связанное с этим), любовный роман или что-либо приключенческое, связанное с раскрытием тайн, плюс какую-нибудь из «трудных» книг: на них уходило немало времени, и не все ей удавалось понять до конца, однако, закончив читать такую книгу, она всегда испытывала ощущение, что в ней, где-то глубоко внутри, поселилось нечто новое, иное. Вот так она и читала – все вперемешку.

*  Она прочла также старинную книгу, повествующую о Троянской войне и о странствиях воина Одиссея, и там ей попалась фраза, которая произвела на нее сильное впечатление:

Для побежденных одно лишь спасенье – спасенья не ждать ниоткуда.

*  Странно, до чего же бывает сильно в некоторых мужчинах стремление что-то установить, объяснить, определить, оправдаться, отчитаться в том, о чем его никто не спрашивает. Ни одной женщине это не нужно.

*  Великое преимущество моря в том, что можно часами смотреть на него, не думая. Даже не вспоминая, позволяя кильватерной струе уносить воспоминания с такой же легкостью, с какой они приходят. Расходиться, встречаясь с ними, как расходятся, встречаясь в ночи, огоньки кораблей. ... Такое бывает только в море, потому что оно жестоко и эгоистично, как человек, а кроме того, в своей ужасной простоте не ведает смысла сложных слов – сожаления, раны, угрызения совести. Возможно, поэтому ему дано унимать боль Ты можешь узнать себя в нем или найти себе оправдание, пока ветер, свет, качка, шум воды, рассекаемой корпусом корабля, творят чудо отстранения, успокаивая до почти полного отсутствия боли любые сожаления, любую рану и любые угрызения совести.

*  – Что-то важное?
    Вот так, подумала Тереса. Так оно и бывает, и каждый помогает собственной судьбе. Почти всегда последний шажок ты делаешь сам. К хорошему или к плохому, но сам.

*  – Ты даже понятия не имеешь. Я – другая женщина, которую ты не знаешь. Та, что смотрит на меня, или та, на которую смотрю я; я уже не уверена ни в чем – даже в себе самой. Наверняка я знаю только то, что я трусиха, и у меня нет ничего, что полагается иметь. Представь себе: я так боюсь, так слаба и нерешительна, что вся моя энергия и воля – вся до последнего грамма – уходит только на то, чтобы это скрыть. Ты не можешь себе представить, скольких сил мне это стоит. Потому что я сама никогда не выбирала – слова к моей жизни мне всегда писали другие. Ты. Пати. Они. Ты только вообрази, какая я трусиха. Мне не по душе жизнь вообще и моя в частности. Мне не по душе даже этот маленький паразит, эта крошечная жизнь, которую я сейчас ношу в себе. Я больна тем, что уже давно отказалась понять, и я даже не честна, потому что молчу об этом – даже перед самой собой. Я уже двенадцать лет живу так. Все время притворяюсь и молчу.

*  Он по-прежнему хорошо соображает, и я этому рада, подумала она. Я хочу, чтобы он понял, за что. Иначе, вероятно, было бы проще. Но я хочу, чтобы он понял. Черт побери. Мужчина имеет право на это. На то, чтобы ему не врали, за что. Все мои мужчины умирали, зная, за что они умирают.

*  – Иногда все становится слишком сложным. Человек запутывается, окружает себя вещами, которые становятся необходимыми.

*  Он по-прежнему вглядывался в нее, силясь отыскать какие-то важные для себя знаки – ему одному известно, какие. Мрачно. Если ты не можешь прочесть ничего в моем лице, подумала она, если не понимаешь, почему я молчу о том, о чем молчу, и слушаю то, что тебе еще нужно сказать мне, значит, все то время, которое ты провел рядом со мной, ничему тебя не научило. Ни ночи, ни дни, ни разговоры, ни молчание. Только тогда скажи мне, куда ты смотрел, обнимая меня, скотина.

*  Тереса думала, что вновь оказавшись здесь, испытает какие-то особенные чувства, но обнаружила, что, в общем-то, нет большой разницы между «тут» и «там».

*  Может, это и есть жизнь, и ты дышишь, ходишь, двигаешься только для того, чтобы в один прекрасный день оглянуться и увидеть себя. Узнать себя в последовательных смертях – своих и чужих, на которые тебя осуждает каждый твой шаг.


—— Языкознание
*  Cazzo – (ит.) ёбть

*  Ci vediamo – (ит.) Увидимся

*  In dubio pro reo – (лат.) Дословно: в сомнении – за преступника; одна из юридических формул, означающая, что в случае сомнения дело решается в пользу обвиняемого.

*  Dura lex, sed lex – (лат.) Закон суров, но это закон

———————
~ Русский-солнцевский браток, пьющий стакан водки в день рождения последнего царя, это, конечно, патети. О мексикано-мароккано-испанской частях судить сложнее; надеюсь только, что автор в них осведомлен лучше.
! В целом – весьма и весьма понравилось.

Артуро Перес-Реверте — Тайный меридиан

  “Вглядимся в эту ночь. Она почти совершенна, Полярная звезда сияет на своем месте, на воображаемой прямой, проведенной через Мерак и Дубхе, бету и альфу Большой Медведицы, в той точке, которую получаешь, пять раз отложив направо расстояние между ними. Полярная звезда будет пребывать здесь еще двадцать тысяч лет; увидев ее там, наверху, утешится каждый путник, ибо хорошо, что есть нечто неизменное, когда надо прокладывать курс и по морской карте, и по окутанному туманом ландшафту жизни. Если мы еще некоторое время посмотрим на звезды, мы легко обнаружим Орион, потом Персея и Плеяды. Это совсем нетрудно, поскольку ночь очень ясная, на небе ни облачка и даже ветра нет. ...

&  А ведь мышей никто не заставляет, прочитал он где-то. Никто не заставляет мышей куражиться и лезть в мышеловку. А если еще точно знаешь, что в этом мире встречный ветер дует куда чаще, чем попутный.

&  У каждого — своя роль, и ее следует исполнять наилучшим образом.

---

&  ЗСНВ: Закон совсем неслучайных встреч
    ЗПТСН — Закон "приглашай на танец самую некрасивую"
    ЗБКПМВ — Закон бутерброда, который падает маслом вниз
    ЗМПМД: Закон "Много получишь и мало дашь". Сломают ему парочку насущно необходимых костей, а девица сбежит, как Золушка или Белоснежка.
    ЗРШ: Закон расстегнутой ширинки. Надеюсь, ширинка у меня не расстегнута, подумал он.
    ЗУС: Закон удивительных совпадений.
    ЗОУД: Закон обязательной уплаты долгов.
    ЗУУ. Закон убывающей улыбки. Наверное, в жизни так улыбаются только в четырнадцать, а потом возраст замораживает губы.
    ЗОВ: Закон отсутствующего воздуха, или никогда тебя нет, когда ты мне нужна.
    ЗГДТП: Закон "где дашь, там и получишь".
    Один толчок, и этот тип пролетит сто, двести метров, а потом грохнется на скалы. Это можно было бы назвать ЗПТ — Закон правильного тяготения. Потом он вспомнил про араба возле машины и поразмышлял о том, что будет, если толчок достанется ему.
    ЗНТ — Закон не правильного тяготения.
    ЗКВЧ: Закон катись все к черту.
    ЗКП: Закон кнута и пряника.
    ЗНОС: Закон наихудшего оборота событий.
    ЗТС: Закон "Тушите свет".
    ЗЧЖМК: Закон "четвероногое животное, которое мяукает, обычно сказывается кошкой".
    ЗПК: Закон последней карты. Пока корабль не разломился, напоровшись на риф, пока палуба не ушла под воду, надо бороться.

  ... Только бы мне вернуться в море, думал Кой. Только бы поскорее найти хороший корабль.”

Артуро Перес-Реверте — Кожа для барабана, или Севильское причастие

  “ Хакер проник в центральную компьютерную систему Ватикана за одиннадцать минут до полуночи. ...

&  Это была его привычка — повторять отдельные слова вслух, подобно тому как рулевые и младшие офицеры повторяют приказы командира; делая это, он словно бы предоставлял себе — или другим — возможность обдумать сказанное.

&  Помните, что в наше время истина не всегда делает нас свободными. Я имею в виду истину, ставшую достоянием всех.

&  — Вы что-то молчаливы сегодня.
    — Я всегда молчалив, Монсеньор.
    — Да. Верность и осторожность, не так ли?.. Или мне следует употребить слово "профессионализм"?

&  Никто не помнит услуг, зато все отлично помнят обиды.

&  Он знал, что ничто так не задевает его телохранителя и помощника, как высказывания на эту тему, но считал, что периодическое использование шпор идет на благо скотине в его загонах, не давая ей слишком успокоиться. ... Поддерживать напряжение мелкими, но постоянными замечаниями — таков был и его стиль...: он держал подчиненных в состоянии благотворной неопределенности, не давая им почить на лаврах.

&  Никогда не связывайся со стариком, цепляющимся за идею. Человек так редко доживает до старости с идеями, за которые стоит бороться, что те немногие, кому это удалось, готовы лечь за них костьми.

&  Все-таки презрение — отличное успокаивающее средство, подумал он про себя. Оно все расставляет по своим местам, как таблетка аспирина, рюмка спиртного или сигарета.

&  Жизнь — смертельная штука, сказал он себе. В конце концов она всегда тебя убивает.

---

&  Он открыл для себя дисциплину — свод норм, согласно которым следовало выстраивать жизнь; это позволяло справляться с отчетливым ощущением пустоты.

&  Некоторые средства, если ими злоупотреблять, могут оказаться гибельными для тебя самого.

&  Планы разрабатываются исходя из наиболее вероятной гипотезы, а меры безопасности — из наиболее неблагоприятной. А что может быть неблагоприятнее, чем когда у всех сплошь козыри да тузы, а у тебя ни одной взятки и на руках только мелочь? Нужно собирать и копить информацию: это что-то вроде страховки, позволяющей выжить.

&  В конце концов, подумал он, каждый выкручивается как может. Вся наша жизнь — это одно грандиозное кораблекрушение, и, если сам не выплывешь, вытаскивать тебя никто не будет.

&  Плохо, когда приходится жить как канатоходцу. ... Эти бессонные ночи, эти мысли, эти страхи... И вдруг в один прекрасный день ты обнаруживаешь, что пересек черту и что теперь тебе на все наплевать. Что собаки тебя уже не догонят, сколько бы ни лаяли и ни бесились. Только тогда ты начинаешь наслаждаться жизнью — или тем, что тебе от нее осталось. ... А до тех пор плати проценты и не ропщи.

&  Временами он чувствовал себя как рыба в сети, безуспешно бьющаяся в поисках выхода. Крутить педали. Раз уж ты оказался на велосипеде, то надо все время крутить педали, чтобы не упасть.

&  Как же трудно провести объективную черту между гордыней и добродетелью. Между истиной и ошибкой.

&  Не знаю, где это начертано. Хотя достаточно взглянуть на вас, чтобы понять, что у нас с вами алфавиты разные.

&  Сейчас, в шестьдесят четыре года, я знаю только одно: что люди помнят, боятся и умирают.
    Как же уберечь послание жизни в мире, отмеченном печатью смерти?.. Человек умирает, знает, что умирает, и знает, что, в отличие от королей, пап и генералов, о нем не останется никакой памяти. Должно же быть еще что-нибудь, говорит он себе. В противном случае вся Вселенная — это всего лишь шутка весьма дурного тона: хаос, лишенный какого бы то ни было смысла. И вера становится своеобразной формой надежды. Утешением. Может, поэтому нынче даже Его Святейшество Папа не верует в Бога.
    ...не думайте, предоставьте это теологам, а сами взирайте на эту резьбу и позолоту, на эти вычурные алтари, на все эти страсти, которые еще со времен Аристотеля являются самым действенным средством, чтобы зачаровывать массы...
    Излишняя склонность к анализу отнимает у вас надежду, разрушает концепцию.
    Правда убивает раньше времени.
    Людям нужны символы, в которых они могли бы укрыться, потому что снаружи слишком холодно.
    Я знаю только одно: когда кончится искушение, кончимся и мы, потому что логика и разум означают конец.

&  В жизни бывают горестные главы, которые необходимо любой ценой предавать забвению.

&  А может быть это просто тоска по молодости. И по мечтам, которые хищница жизнь потом зубами вырывает у человека одну за другой.

&  Умение делать благородные жесты требует достоинства.

&  Никогда не делай ничего по первому импульсу. Сделай что-нибудь такое, что разгонит адреналин, займет руки и просветлит мысли. Дай себе некоторое время.

&  Когда все закончится, я пожму плечами и приму финал со спокойной совестью, как те солдаты, которые сдаются лишь после того, как у них не осталось ни одного патрона.

&  Но для меня не является аксиомой, что битва закончится поражением.

&  Для вас и ваших шефов плоха не сама проблема, а то, что кто-то осмеливается говорить о ней вслух. Все сводится к голове, которую можно и нужно отрубить.

&  Никогда не отказывавший никому в возможности для достойного отступления. Он знал, как это может быть опасно.

&  Сиротство — это рабство. Память дает тебе уверенность, ты знаешь, кто ты и куда идешь. Или куда не идешь. А без нее ты предоставлен на милость первого встречного, который назовет тебя своим сыном или дочерью. Защищать память — значит защищать свободу. Только ангелы могут позволить себе роскошь быть просто зрителями.

&  В жизни мало таких трагичных вещей, как эта, — обнаружить что-нибудь не вовремя.

&  — Скажите мне, кто мы такие. Какую роль мы играем здесь, на всей этой сцене, простирающейся над нашими головами. Что значат наши ничтожные жизни, наши стремления?.. Что значат для этих звезд ваш доклад Риму, церковь, Его Святейшество Папа, вы или я?.. В какой точке этого небесного свода находятся чувства, сострадание, надежда, сами наши жизни?.. Даже если будут вспыхивать сверхновые, агонизировать звезды, умирать и рождаться планеты, все так и будет продолжать вращаться, внешне неизменное, когда нас уже не станет.
    — В таком случае, мне не нравится астрономия. Она граничит с отчаянием.
    — С отчаянием?.. Совсем наоборот. Она дает спокойствие. Потому что нам тяжело терять только то, что ценно, важно, серьезно... Ничто не может устоять перед безжалостной ясностью ощущения того, что ты всего лишь крошечная капелька морской воды в багровом закате Вселенной. Может, разве только дружеская рука, дающая нам смирение и утешение перед тем, как наши звезды погаснут одна за другой и настанет великий холод. И все кончится.

  ... Он заметил лишь сходство: женщина была в джинсах, с короткой седой косичкой и, положив руки на плечи учеников, смотрела в объектив камеры светлыми, холодными, дерзкими глазами. Такими же, какие в последний раз увидел Онорато Бонафе, прежде чем упал, пораженный гневом Божьим.”