Показаны сообщения с ярлыком Клавелл. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком Клавелл. Показать все сообщения

2 нояб. 2011 г.

Джеймс Клавелл — Шамал 2.4



Азиатская сага-6

Том 2. Книга 4

Джеймс Азиатская сага Клавелл Шамал
  “Гаваллан, уже полностью одетый, стоял у окна своего номера; вокруг еще царила ночь, лишь на востоке обозначилось обещание скорого рассвета. ...

&  Потом ему вспомнился их семейный девиз: «Тебя повесят за ягненка, тебя повесят за овцу, так что можно с тем же успехом забрать все чертово стадо». Этот девиз передавался в их семье из поколения в поколение от его предка, которого выслали в Австралию в начале XIX века.

&  Как плохо они умеют прятать свои секреты... Так легко читать мысли людей, если ты терпелив и знаешь, на что обращать внимание.

&  – Записано: «Медленно мелют жернова Бога, но мелют они чрезвычайно мелко». Не так ли, капитан?
    – Да. Но к чему вы это говорите?
    – Своего рода подарок на прощанье.

&  Скоро уже больше никогда не придется сидеть на корточках и пользоваться водой вместо мягкой бумаги. Брр! В жизни своей больше не сяду на корточки...
    – Чему это ты улыбаешься, Джен?
    – О, погоди соображу! Ах да, я думала о том, как нам приходилось садиться на корточки, обо всех этих голых задницах над джубами рано поутру с этими их бутылками с водой. Это всегда выглядело так ужасно и одновременно очень забавно. Бедные люди! Нам больше на корточках сидеть не придется, дружок, пришло время для доброй старушки Англии.

&  – Если говорить совершенно прямо и откровенно, – произнес он и едва не рассмеялся вслух от невозможной глупости этой фразы, столь тем не менее необходимой во всех западных переговорах...

&  – Вы сохраните «уровень посла» между нами?
    – Разумеется. Даю вам слово. Скрэг?
    Касиги слышал, как Скрэг повторил то же самое, и, как всегда, поразился тому, что эти западники могли быть настолько наивны, чтобы полагаться на чье-то «слово» – слово чести, чьей чести, какой чести? Разве не всегда было так, что рассказанный секрет переставал быть секретом и никогда не мог стать им снова?


&  Интересно. И как все это должно сработать? Кто, что и с кем будет делать? И какую часть всего этого мне передать старине Аарону? Все целиком, уж если кто и способен разобраться, как все это увязывается вместе, так это он, старый мошенник.

&  – Истина Аллаха абсолютна.
    – Да-да, разумеется, – кивнул Касиги, внешне спокойный, но внутри скрежеща зубами. Как можно вообще иметь дело с этими лунатиками, которые используют свою веру как комбинезон и Бога – всякий раз, когда хотят оборвать очевидную логическую цепочку. Они все безумны, зашорены! Они не понимают, как это понимаем мы, японцы, что нужно быть терпимым к верованиям других народов, и что жизнь есть переход «из ничего в ничто», и рай, ад и Бог – всего лишь опиумное облако, возникшее из свихнувшегося мозга, пока не будет доказано обратное!

&  Касиги не был уверен, насколько далеко он осмелится зайти. Но, мистер Недоразумение Вместо Посла, думал он, если вы не отложите свою инспекцию, моя месть настигнет вас, потому что тогда вы заставите меня совершить единственный грех, который мы признаем как таковой: потерпеть неудачу.

&  Теперь, когда он был один в своей комнате, Касиги стало очень страшно. Нужно заботиться только о себе самом. Каким бы мудрым или осторожным ты ни был, ты никогда не знаешь, когда беда нанесет свой удар. Если боги и существуют, они существуют только затем, чтобы мучить нас.

&  Простота ислама все как будто делает таким ясным и идеальным...

&  – Пора ехать домой, дорогая. Пора нам всем ехать домой.
    – Дом там, где ты.

&  «„Иншаллах“ – это здорово, Азадэ, отлично все оправдывает, но Богу, каким бы именем его ни называли, время от времени нужна в помощь земная рука».

&  – Мы скоро станем мучениками?
    – Аллах сам назначит время.
    Маленькому мальчику было шесть лет, и многие вещи ему было трудно понять, но не это. В назначенное Богом время мы попадаем в рай, где тепло, и много зелени, и еды столько, что всю ее не съесть, и вода для питья прохладная и чистая. Но как же быть с...
    – А в раю есть джубы? – спросил он своим тоненьким голоском, теснее прижимаясь к отцу, чтобы быстрее согреться.
    Хусейн обнял его одной рукой.
    – Нет, мой сын, не думаю. Там нет джубов, да они там и не нужны.

&  – Имам, да пребудет с ним мир, это он послал тебя?
    – Нет, мой сын. Он ничего не приказывает, только наставляет. Я иду исполнять Божий труд без принуждения, по собственному выбору, человек волен выбирать то, что он должен делать. – Он увидел, как маленький мальчик нахмурился, и приобнял его, любя его. – Теперь мы солдаты Бога.
    – О, здорово, я хочу быть хорошим солдатом. А ты мне расскажешь снова, почему ты отпустил этих сатанистов, тех, которые на базе, и дал им забрать наши летающие машины?
    – Из-за человека, который был у них главным, капитана, – терпеливо объяснил Хусейн. – Я думаю, он был орудием Бога, он открыл мне глаза на то, что говорил мне Бог, что мне следует стремиться жить, а не искать мученичества, следует оставить час мученичества Богу. А еще потому, что он дал мне в руки непобедимое оружие против врагов ислама, христиан и евреев: знание того, что они считают каждую отдельную человеческую жизнь священной.

&  – А как это, священной?
    – Они верят, что жизнь отдельного человека бесценна, любого человека. Мы знаем, что вся жизнь исходит от Бога, принадлежит Богу, возвращается к Богу, и всякая жизнь имеет ценность, только исполняя Божий труд. Ты понимаешь меня, мой сын?
    – Думаю, да, – ответил мальчик, чувствуя теперь глубокую усталость. – Если мы будем делать Божий труд, мы попадем в рай, и рай – навсегда?
    – Да, мой сын. Пользуясь тем, чему меня научил пилот, один правоверный может поставить свою пяту на шею десяти миллионам. Мы понесем с собой эту истину, ты и я... Мы не принадлежим ни Востоку, ни Западу, только исламу. Ты понимаешь меня, мой сын?

&  – Бог велик, – сказал он горам, и небу, и ночи.
  ... — Нет Бога, кроме Аллаха...”

1 нояб. 2011 г.

Джеймс Клавелл — Шамал 2.3 (2/2)



&  Среди шума и криков проходившей рядом демонстрации насмерть перепуганных парней толчками и пинками подогнали к Мак-Айверу и Гаваллану, где они встали на колени и смиренно стали умолять простить их. Потом их согнали назад к стене и высекли кнутами, которыми погоняют мулов, быстро отыскавшимися среди заинтересованной и улюлюкающей толпы. Наказание исполнили мулла, двое «зеленых повязок» и еще несколько человек, выбранных муллой из толпы. Безжалостно.
    – Бог мой, – пробормотал Гаваллан, морщась.
    Водитель-переводчик резко произнес:
    – Это ислам. В исламе один закон для всех людей, одно наказание за каждое преступление, и правосудие, осуществляющееся без промедления. Наш закон – это закон Бога, его нельзя касаться, он вечен, не как на вашем продажном Западе, где законы можно выворачивать наизнанку, а правосудие откладывать и вертеть им для пользы законников, которые жиреют на этих вывертах, на продажности, на пороках или несчастьях других людей... – Вопли некоторых из мальчишек прервали его. – Эти сыновья собаки не знают, что такое гордость, – презрительно бросил он и зашагал к своей машине. {...}
    – Спасибо, спасибо за то, что помогли нам, ага, – прокричал он ему в окно, напрягая голос. Машина у иранца была старая и помятая, в ней вместе с водителем сидели еще четыре человека.
    Иранец опустил стекло.
    – Мулла попросил себе переводчика, я помогал ему, не вам, – сказал он, кривя рот. – Если бы вы не пришли в Иран, это юное дурачье не испытало бы искушения, которое вызывает ваше отвратительное хвастовство материальными ценностями.
    – Извините, я просто хотел...
    – И если бы не ваши столь же отвратительные фильмы и телевидение, которые воспевают ваши безбожные уличные банды и бунтарство в классных комнатах, которые шах привез сюда по указке своих хозяев, чтобы растлить нашу молодежь – включая моего собственного сына и моих собственных учеников, – эти бедные дурни все бы выросли правильными, законопослушными людьми. Будет лучше, если вы уедете до того, как вас тоже поймают за нарушением закона. – Он поднял стекло и раздраженно надавил на клаксон.

&  – Вашему Хомейни придется уступить.
    – Никогда – в этом его сила. И только некоторые из нас животные, остальные просто слишком забиты, чтобы знать разницу.


&  – Это мудро – не питать никаких иллюзий.

&  Столько рогаток надо перепрыгнуть, на столько отвесных скал вскарабкаться, столько пропастей преодолеть. Да, но не забывай, что путешествие в десять тысяч лиг начинается с одного шага. Будь немножко китайцем, сказал он себе. Вспомни свое детство в Шанхае, свою старую няньку А Сунь и то, как она учила тебя йоссу – отчасти удаче, отчасти карме. «Йосс есть йосс, молодой хозяин, хороший или плохой. Иногда можно помолиться о хорошем йоссе и получить его, иногда – нет. Но, айя, не слишком доверяйтесь богам: боги – они как люди. Они спят, ходят обедать, напиваются пьяными, забывают, что им положено делать, лгут, дают обещания и снова лгут. Молитесь, сколько хотите, но не полагайтесь на богов – только на себя и свою семью, да и с ней полагайтесь только на себя. Помните, боги людей не любят, молодой хозяин, потому что люди очень напоминают им их самих...»

&  Касиги долгое время сопоставлял и комбинировал факты и предположения, но удовлетворительного ответа так и не нашел. Тогда он использовал одну уловку, почти беспроигрышно срабатывавшую с иностранцами вроде этого.
    – Мой друг, – произнес он, используя свои самые искренние интонации, – я вижу, что что-то не так, пожалуйста, скажите мне, в чем дело? – Увидев, что лицо Скраггера стало еще более серьезным, он нанес завершающий удар: – Мне вы можете сказать. Вы можете доверять мне, я действительно ваш друг.
    – Да... да, я знаю, старина.
    Касиги смотрел на Скраггера и ждал, наблюдая, как рыба бьется на крючке, натягивая леску, такую тонкую и такую прочную, которая тянулась назад к сломанной лопасти винта, рукопожатию, разделенной опасности на борту «Рикумару», разделенной военной службе и общему преклонению перед павшими товарищами...

&  – Тебе следует немного поэкспериментировать, попробуй мальчика для разнообразия. О, только ради всего святого, не смущайся ты так. Столько раз ты меня разочаровывал, что я даже не знаю, зачем я все еще вожусь с тобой.
    – Спасибо.
    – У вас, у англичан, всегда такое извращенное, дурное представление о сексе, среди вас столько явных или тайных гомосексуалистов, что остальные находят отвратительным, греховным, порочным до крайности, противным законам Бога, хотя на самом деле это не так. И тем не менее в Аравии, где связь между мужчинами исторически считается нормальной и обыденной – ибо по закону ты до женщины пальцем не можешь дотронуться, если она не твоя жена, под страхом страшной кары, – гомосексуализм, как вы его понимаете, неизвестен. Поэтому мужчина предпочитает содомию, ну так и что? Здесь это никак не мешает ему считаться мужиком.

&  Он ждал, чтобы скоро стать мучеником, совершив месть во имя масс против слепой тирании. Теперь уже совсем скоро. Скоро придет тьма или свет, забвение или понимание, он войдет туда один или вместе с другими: пророками, имамами, дьяволами, с кем?
    В экстазе он закрыл глаза. Скоро я узнаю, что происходит, когда мы умираем, и куда мы уходим. Обретаем ли мы в конце концов ответ на великую загадку: был Мухаммед последним Пророком Бога или безумцем? Содержит ли Коран истину? Есть ли Бог?

&  Хусейн вышел из своей задумчивости, ему было мучительно больно, что Аллах решил оставить его в живых, когда, в который раз, он должен был стать мучеником. Почему? Чем я заслужил такое проклятье?

  ... Погруженный в раздумья, он вышел из здания аэропорта, не заметив Вессона рядом с газетным киоском, который убирал в карман перьевую авторучку.”


31 окт. 2011 г.

Джеймс Клавелл — Шамал 2.3 (1/2)



Азиатская сага-6

Том 2. Книга 3

Джеймс Азиатская сага Клавелл Шамал
  “Сидя на ступеньках трапа в пассажирском отсеке своего 212-го, который он посадил высоко на горном склоне, Эрикки мог видеть далеко в глубь территории Советской России. ...

&  Почувствовав, что у него затекла шея, Эрикки нагнулся вперед и коснулся руками носков ботинок, потом, не выпрямляясь, расслабил руки, дал голове свободно повиснуть и помотал ею туда-сюда, описывая как можно более широкий полукруг, чтобы ее вес растянул сухожилия, связки, мышцы и убрал спазмы, не форсируя процесс, используя только собственный вес головы.
    – Что вы делаете? – спросил Чимтарга, подходя к нему.
    – Здорово помогает от боли в шее. – Эрикки снова надел свои черные очки, без них отраженный от снега свет начинал резать глаза. – Если делать это упражнение два раза в день, шея болеть никогда не будет. {...} Мне это упражнение показала официантка. От таскания подносов целый день у них постоянно болят спина и шея, как и у пилотов – жизнь такая. Попробуйте, убедитесь сами. – Чимтарга наклонился, как Эрикки минуту назад, и помотал головой. – Нет, неправильно. Дайте голове и рукам повиснуть свободно, вы слишком напряжены.

&  – Разве имам не пришел, чтобы освободить дух этого мира? Разве имам не появился среди нас, чтобы очистить ислам от зла и распространить ислам по всему миру, передать послание Аллаха... как это было обещано? Имам есть.
    Это слово повисло в комнате. Они все поняли. Понял и Старк. «Махди»! – подумал он, пряча свое потрясение. Хусейн намекает, что Хомейни на самом деле махди, легендарный «скрытый имам», который исчез много веков назад и, как верят шииты, просто спрятался от глаз людей – бессмертный, который, как обещал Аллах, однажды вернется, дабы очистить веру, открыть подлинный смысл Корана.
    Он видел, как они смотрели на муллу во все глаза. Многие кивали, по лицам других струились слезы, восторг поднял их всех над собой, дал удовлетворение, и не было среди них ни одного, кто бы не верил или усомнился. Боже милосердный, обескураженно подумал он, если иранцы облекут Хомейни в эту мантию, его власти не будет предела, двадцать, тридцать миллионов мужчин, женщин, детей будут отчаянно желать угодить ему, с радостью пойдут на смерть по малейшей его прихоти – да и почему бы нет? Махди гарантирует им место в раю, именно гарантирует!

&  В мире нет картин великолепнее тех, что рисует заходящее солнце.

&  – В былые дни мы имели привычку аплодировать солнцу, Кэти и я, в ту самую секунду, когда оно исчезало. Чтобы поблагодарить его за то, что оно есть, и за показанное нам уникальное представление, за то, что мы живы и можем им наслаждаться – вот именно этот закат ты видишь в последний раз в жизни. Такой, как сегодня. Ты больше никогда не увидишь его снова.


&  – Одно можно сказать наверняка {...} Такая информация была бы крайне ценной... крайне ценной, скажем, для шаха.
    – Шаха? – Губы Аарона начали было растягиваться в улыбку, но замерли, когда он увидел выражение лица Вессона. – Вы не можете серьезно думать, что у шаха есть шансы вернуться?
    – И не такое бывало, старина, – с уверенным видом произнес Вессон и допил выпивку. Почему эти ребята никак не могут понять, что творится в мире? – думал он. Пора им поумнеть, перестать быть такими зашоренными насчет Израиля, ООП и всего Ближнего Востока и дать нам место для маневра. {...}

&  Аарон бен Аарон с трудом убрал с лица недоумение, пораженный тем, что Вессон до сих пор мог быть таким наивным. После всех тех лет, что ты провел в Иране и в странах Персидского залива, думал он, как ты до сих пор не можешь правильно понять те взрывные силы, которые раздирают Иран на части? Если бы перед ним сидел другой человек, он бы проклял Вессона за ту тупость, которую тот олицетворял, за сотни сигналов тревоги, оставленных без внимания, за горы тайных разведдонесений, собранных ценой большой крови и даже ни разу не просмотренных, за все те годы, что они умоляли политиков, генералов, разведчиков – американских и иранских, – предупреждая их о готовом вспыхнуть пожаре.
    Все напрасно. Столько лет. Воля Бога, подумал он. Бог не хочет, чтобы нам было легко. Легко? За всю нашу историю нам никогда не было легко. Никогда, никогда, никогда.

&  – Я рад, что родился евреем, Гленн. Это настолько облегчает жизнь.
    – Каким образом?
    – Ты знаешь, чего тебе ждать.


18 окт. 2011 г.

Джеймс Клавелл — Шамал 1.2 (2/2)



&  – Благодарю вас, ага Мак-Айвер, – вежливо произнес Киа. – Пожалуйста, когда будете выходить из кабинета, сделайте расстроенное лицо, чтобы не ободрять тех негодяев, которые ждут в приемной.

&  – Вы можете мне доверять... думаю, вам придется.
    – Да. – Но только не слишком, добавил он про себя. Росс ненавидел это слово, слово, которое миллионам людей стоило жизни и еще большим миллионам – свободы и каждому взрослому человек на земле – душевного покоя в тот или иной момент.

&  – Если хочешь ехать, езжай, но я, я-то знаю, что в Священной Книге записано: если сомневаешься, пригнись.

&  «Нет беды в том, чтобы время от времени получать хорошую трепку, Зара», – сказал он с наслаждением и подумал, что всем женщинам время от времени нужна хорошая трепка, с их постоянным нытьем, и сплетнями, и плачем, и дрязгами, и ревностью, и стремлением всюду влезть, и всеми этими безбожными разговорами о праве голоса, маршах и протестах. Против чего? Против законов Бога?
    Я никогда не пойму женщин. С другой стороны, даже Пророк, да славится Его имя, самый совершенный из когда-либо живших людей, даже у него были проблемы с женщинами и несколько жен после Хадиджи, его первой, которая умерла, подарив ему шестерых детей, – как жаль, что ни один сын не пережил его, только дочь, Фатима. И даже после всего этого опыта с женщинами записано, что даже Пророк, даже он должен был время от времени уединяться, уходить в сторону, чтобы обрести покой.
    Почему женщины не могут довольствоваться жизнью дома, быть послушными, вести себя тихо и не лезть не в свои дела?


&  – Вы что, черт подери, не понимаете, насколько велика вероятность, что советские танки и самолеты придут и навсегда останутся по эту сторону Ормуза, а Иран превратится в чертову советскую провинцию? Я устал играть в веселых полудурков с вами, страусами. Просто сделайте, что я прошу, без всяких споров, а если не сделаете, я сдам вас всех к чертям.

&  Предстояло нечто невероятное: впервые в истории женщины сами целой группой должны были вот-вот выйти на улицы в знак протеста, чтобы продемонстрировать свое единство против любых посягательств на свои с таким трудом завоеванные права со стороны новых правителей, даже самого имама.
    «Надлежащим одеянием для женщины является чадра, которая покрывает волосы, и руки, и ноги, и не показывает ее красы (зинат)».
    – Я выбрала ношение чадры в знак протеста против шаха, Мешанг, – кричала ему Зара, его жена. – Я выбрала! Сама! Я никогда не стану закрывать лицо, носить чадру или хиджаб против своей воли, никогда, никогда, никогда...
    «Совместное обучение мальчиков и девочек, введенное сатаной-шахом несколько лет назад, прекращается, ибо на практике оно превратило многие наши школы в дома терпимости».
    – Ложь, сплошная ложь! Это смешно! – говорила Шахразада Локарту. – Правду нужно кричать с каждой крыши! Это не имам говорит все эти вещи, это фанатики, окружающие его...
    «Чудовищный закон сатаны-шаха о защите брака отвергается».
    – Это, конечно же, ошибка, Хусейн, – осторожно сказала мулле его жена. – Имам не может сказать такое. Этот закон защищает нас от мужа, который может отвергнуть жену в любой момент, против многоженства, дает нам право на развод, право голоса, защищает имущество жены...
    «В нашей исламской стране каждый руководствуется только Кораном и шариатом. Женщины не должны работать, они должны вернуться в дом, оставаться дома, исполнять свою благословенную Аллахом освященную обязанность рожать и воспитывать детей и заботиться о своем господине».
    – Клянусь Пророком, Эрикки, как бы я ни хотела иметь от тебя детей и быть для тебя самой лучшей женой, – сказала Азадэ, – клянусь, я не буду сидеть сложа руки и смотреть, как моих менее удачливых сестер заталкивают назад в мрачное Средневековье, где нет ни свободы, ни прав. Это все попытки фанатиков, мракобесов, их рук дело, не Хомейни. Я пойду на эту демонстрацию, где бы я ни...

&  Она не имела никаких вестей с воскресенья и не знала, осудили его, мертв он или свободен, не знала ничего нового по поводу того телекса – оставалось только молиться.
    И она помолилась. Снова. И перекинула все эти проблемы из своего сознания на плечи Бога и почувствовала себя очищенной.

&  – Женщины, объединяйтесь, Бог велик, Бог велик! Победа, единство, борьба! Равные права для женщин! Право голоса! Нет деспотизму, любому деспотизму...


  ... — Дженни сказала, что мы должны назвать это «Шамал» — именно он нас сейчас несет и кружит.”


17 окт. 2011 г.

Джеймс Клавелл — Шамал 1.2 (1/2)



Азиатская сага-6

Том 1. Книга 2

Джеймс Азиатская сага Клавелл Шамал
  “Мулла Хусейн сидел, скрестив ноги, на тонком матрасе и проверял исправность своего АК-47. ...

&  Теперь он как новый, удовлетворенно думал Хусейн, готовый и далее исполнять Божий труд, а для такого оружия сейчас много работы – насколько же АК-47 все-таки лучше М14, проще, надежнее, и такой же точный на небольших расстояниях. Глупые американцы. Надо же быть такими глупцами, чтобы создать винтовку для пехоты со сложной конструкцией и точно бьющей на девятьсот шагов, когда драться в большинстве случаев приходится шагов с трехсот, а АК-47 можно хоть весь день по грязи волочить, и он все равно будет делать то, что должен делать: убивать. Смерть всем врагам Аллаха!

&  – Знаешь, Мануэла, в исламе столько всего по-настоящему замечательного.
    – Это ты о четырех женах подумываешь, дорогой? – ласково спросила она, и он тут же насторожился.
    – Брось, Мануэла, я говорю серьезно. В исламе есть много хорошего.
    – Для мужчин, не для женщин. Разве в Коране не говорится: «И правоверные – кстати, все мужчины – возлягут на шелковых диванах и придут гурии, которых не касался ни человек, ни джинн». Конрой, милый, я так и не смогла разобраться, почему они должны быть вечно девственными? Это имеет какое-то особое значение для мужчины? И получают ли женщины тот же приз: молодость и столько любвеобильных юношей, сколько они пожелают?
    – Почему ты, черт побери, совсем меня не слушаешь! Я хотел сказать, что если ты живешь в пустыне, глубоко в пустыне Саудовской Аравии или в Сахаре... помнишь, когда мы были в Кувейте и отправились за город, только мы вдвоем, отправились в пустыню, и звезды были огромные, как устрицы, и тишина такая необъятная, и ночь такая чистая и беспредельная, а мы такие ничтожные, несущественные, помнишь, как тронула нас тогда бесконечность? Помнишь, как я сказал тогда, что понимаю теперь, как, если ты был кочевником и родился в шатре, человек может быть одержим исламом?
    – А ты вспомни, дорогой, как я сказала, что нас с тобой ни в каком чертовом шатре не рожали.
    – Я имел в виду чистое учение Мухаммада, имел в виду, как на таких просторах, наводящих ужас своей огромностью, человеку необходимо иметь надежное убежище, и что ислам мог быть таким убежищем, может быть, единственным, его изначальное учение, а не узкие, вывернутые наизнанку толкования фанатиков.

&  Он внимательно посмотрел на «зеленых повязок», окружавших муллу, переводя взгляд с одного лица на другое, но уже не увидел в них опасности – быстрая и внезапная смерть одного, подумал он, без всякой вины, как обычно, ставит остальных под контроль.


&  Ему хотелось выть от ярости. Да проклянет Аллах шаха, который не пожелал слушать, не пожелал ждать, которому двадцать лет назад не хватило ума раздавить в зародыше мелкое восстание, поднятое муллами, и отправить аятоллу Хомейни в преисподнюю, как я советовал, и который поставил под угрозу достижение такого положения вещей, при котором мы бы неоспоримо, непобедимо и неотвратимо держали бы за горло весь мир за пределами России, царской или советской – нашего настоящего врага.
    Мы были так близко: США ели у нас с рук, ублажали нас и совали нам в руки свое самое современное оружие, умоляя нас играть в заливе роль полицейского с большой дубинкой и таким образом подчинить себе подлых арабов, впитать их нефть, сделать вассалов из них и их засиженных мухами, гнусных суннитских эмиратов от Саудовской Аравии до Омана. Мы могли бы подмять под себя Кувейт за один день, Ирак – за неделю, саудовские и эмиратские шейхи бросились бы спасаться в своей пустыне, вопя о пощаде! Мы могли получить любые технологии, какие только душе угодно, любые корабли, авиацию, танки, оружие – только попроси. Даже бомбу, клянусь Аллахом! – наши реакторы германского производства сделали бы нам ее!
    Мы были так близко к исполнению воли Аллаха, мы – шииты Ирана с нашим непревзойденным интеллектом, нашей древней историей, нашей нефтью и нашим господством над Ормузским проливом, которые в конце концов должны были поставить всех людей левой руки на колени. Так близко к тому, чтобы получить Иерусалим и Мекку, контроль над Меккой – святая святых.
    Так близко к тому, чтобы быть первыми на Земле, исполнить наше заветное право, а теперь, теперь все висит на волоске, и нам приходится начинать сначала, снова хитрить и обводить вокруг пальца этих сатанистских варваров с севера – и все из-за одного человека.
    Иншаллах, подумал он, и часть его гнева улетучилась.

&  – Я рад, что мы договорились, Петр. Становись мусульманином ради своей бессмертной души.
    Петр Мзитрюк рассмеялся.
    – Со временем. А пока становись коммунистом ради своих земных удовольствий.

&  – Вы – воплощенная мечта... – По-французски это звучало бы гораздо лучше, ну да ладно, подумал он. – Я искал вас целую вечность, и мне просто необходимо заняться с вами любовью, вы так желанны.
    – Но... но мой... вон там стоит мой муж. Я замужем.
    – Это состояние, мадам, а не препятствие.

&  Уже много месяцев было ясно, что шах не контролирует ситуацию. Теперь тут заново повторяются Французская революция и террор, но без нашего стиля, смысла, цивилизованного наследия и манер. – Он с отвращением покачал головой. – Сколько трудов коту под хвост! Стоит только подумать о тех столетиях обучения, о тех богатствах, которые мы, французы, потратили, пытаясь помочь этому народу выкарабкаться из глухого Средневековья, – и чему они научились? Даже нормальную булку до сих пор спечь не могут!


16 окт. 2011 г.

Джеймс Клавелл — Шамал 1.1 (2/2)



&  – И эти корточки повсюду?
    – Даже в лучших домах. Повсюду за исключением современных отелей. Если поразмыслить об этом, то на корточках сидеть более гигиенично: никакая чувствительная часть тела не касается ничего чужеродного. Потом еще вот это. – Генерал указал на короткий шланг, прикрепленный к кранику на туалете. – Мы пользуемся водой, а не бумагой. Всегда пользуемся левой рукой, это грязная рука, правая – для еды, поэтому ты никогда ничего не предлагаешь и не протягиваешь левой рукой. Очень, очень невежливо. Никогда не ешь левой рукой и не держи в ней бокал или чашку в исламском мире, и не забывай, что в большинстве туалетов, как бы они ни были устроены, шлангов ты не найдешь, поэтому приходится черпать воду из ведра, если оно вдруг есть. Как я уже говорил, дело это непростое, но так уж мы живем. Кстати, в исламе у нас нет ни одного левши. Большинство мусульман вообще не могут это сделать с удобством для себя, если не сидят на корточках. Поэтому многие забираются на западный унитаз с ногами, когда им надо облегчиться. Странно, не правда ли, но, с другой стороны, за чертой большинства городов, а порой и в их черте, практически на всей территории Азии, Ближнего Востока, Китая, Индии, Африки, Южной Америки даже канализация отсутствует...

&  – Кое-какие временные проблемы... серьезные, но временные. Как вам известно, у нас с самого начала проблем было более чем достаточно, и все не по нашей вине. Сначала был февраль 71-го, когда двадцать три страны, производившие нефть, подписали ценовое соглашение ОПЕК, образовали свой картель и вдвое подняли цену до двух долларов шестнадцати центов... потом война Судного дня в 73-м, когда ОПЕК ввел эмбарго на поставку нефти в США и поднял цены до пяти долларов двенадцати центов. Потом катастрофа 74-го, когда поставки нефти из ОПЕК возобновились, но по цене опять выросшей более чем вдвое, до десяти долларов девяносто пяти центов, и в мировой экономике начался спад. Почему Соединенные Штаты позволили ОПЕК пустить под откос экономику всей планеты, когда они одни обладали достаточной мощью, чтобы раздавить ее, мы никогда не узнаем. Баш! А теперь мы все в вечной кабале у ОПЕК, когда в Иране, нашем крупнейшем поставщике, революция, нефть идет почти по двадцать долларов за баррель, и нам приходится платить эти деньги, приходится платить.

&  – Если бы не Советы, противостоящие им, американцы и их псы британцы диктовали бы свою волю нам и всему миру. И уж точно бы сожрали Иран – при шахе Мохаммеде это им почти удалось. Без Советской России, со всеми ее пороками, не было бы никакой узды для поганой американской политики, их поганого высокомерия, поганых манер, поганых джинсов, поганой музыки, поганой пищи и поганой демократии, их отвратительного отношения к женщинам, к закону и порядку, их отвратительной порнографии, наивного подхода к дипломатии и их пагубной, да, это верное слово, их пагубной враждебности к исламу.

&  Ты очень умный человек, сказал он себе. В самой потаенной глубине своего сердца он знал, что без этой хитрости, когда он притворился в разговоре с Мак-Айвером, что САВАК собирается арестовать его – и особенно его семью, – ни Мак-Айвер, ни Локарт не стали бы помогать ему бежать. Ты измерил и взвесил их безошибочно, как и Гаваллана.
    Дураки! – с презрением подумал он.

&  Хомейни не будет жить вечно. Даже если одержит победу – да проклянет его Аллах! Скоро мы сможем вернуться домой, скоро Иран опять станет нормальным...


&  – Бог... ве... лик, – пробормотал аятолла.
    – Что с этим Музаде? Что нам с ним делать?
    – Исполните Божий труд. Убейте его... убейте его, как вы должны убить всех врагов ислама. Нет Бога, кроме Аллаха...
    Приказ был выполнен мгновенно. И жестоко. Аятолла умер улыбаясь, с именем Бога на устах. Другие открыто плакали, завидуя вступившему в рай.

&  Поразительное преображение Эсвандиари, который столько лет был таким дружелюбным, приятным в общении – ни намека на антибританские настроения, – потрясло его до глубины души. Впервые за все годы, проведенные в Иране, он почувствовал, что их будущее здесь обречено.

&  – Держи глаза открытыми для всего, что движет миром – обещания царей ничего не стоят, они всегда могут сослаться на обстоятельства. Если нынешнему шаху, или следующему за ним, или даже твоему великому генералу придется выбирать между твоей жизнью и чем-то, что имеет для них большую ценность, что они выберут? Не доверяй ни государям, ни генералам, ни политикам, они продадут тебя, твою семью, твое наследие за щепоть соли для тарелки риса, который даже не удосужатся попробовать...

&  – Я понимаю, как это сложно, но если вы замолвите слово в нашу пользу перед комитетом, они, конечно же, к вам прислушаются. Это оказало бы нам неоценимую помощь, и мы были бы пред вами в неоплатном долгу, – добавил Гаваллан, воспользовавшись этой веками проверенной фразой, которая на любом языке означала: что вы хотите взамен?

&  – А почему его, если он из ООП? Все эти годы люди из ООП были нашими большими друзьями, обучали нас, поддерживали, снабжали оружием.
    – Потому что теперь ООП станет поддерживать Хомейни, – все так же терпеливо объяснил Ракоци. – Разве Хомейни не пригласил Арафата сюда на следующей неделе? Разве он не передал ООП здание израильской миссии в качестве их постоянной штаб-квартиры? ООП может поставить Ирану всех технических специалистов, которые нужны Базаргану и Хомейни, чтобы заменить израильтян и американцев – особенно на нефтяных промыслах. Ты же не хочешь, чтобы положение Хомейни упрочилось, а?

&  Ах, Израиль, размышлял он, пока его рот выговаривал давно продуманный и подготовленный текст, насколько же ты важен для матушки-России, так чудесно усевшийся в этом котле – постоянный источник раздражения, который будет гарантированно приводить всех мусульман в бешенство до скончания веков, особенно этих шейхов с их такими богатыми нефтью вотчинами, который так же гарантированно будет натравливать всех мусульман на христиан, на нашего главного врага – твоих американских, британских и французских союзников, – при этом ограничивая их мощь и держа их и весь Запад в состоянии неустойчивости, пока мы захватываем жизненно важные куски пирога: в этом году – Иран, в следующем – Афганистан, потом – Никарагуа, дальше – Панама, следом – другие, всегда реализуя один неизменный план: обладание Ормузским проливом, Панамой, Константинополем и сокровищницей Южной Африки. Ах, Израиль, ты – наша козырная карта в мировой игре в «Монополию». Но мы никогда не выложим тебя на стол и не продадим! Мы не оставим тебя! О, мы позволим тебе проиграть много сражений, но не всю войну; мы позволим тебе умирать с голоду, но никогда не дадим умереть; мы позволим твоим соотечественникам-банкирам финансировать нас и, таким образом, свое собственное уничтожение; мы дадим тебе сосать из Америки кровь, пока она не сдохнет; мы укрепим твоих врагов – но не слишком – и поможем им трахнуть тебя всем скопом. Но не волнуйся, мы никогда не дадим тебе исчезнуть с лица земли. О нет! Никогда. Для нас ты – слишком большая ценность.

&  – А мы теперь спим как положено, Азадэ. Я положила конец этой чепухе с западными кроватями после первого же месяца.
    – Как же это тебе удалось?
    – О, я вздыхала всю ночь напролет и не давала моему любимому спать, потом днем высыпалась хорошенько, а ночью опять была готова вздыхать без остановки. Семь таких ночей, и мой любимый уже на ногах не стоял, а следующие три ночи спал как младенец правильным образом, на полу, и теперь всегда спит как подобает цивилизованному человеку. Почему бы тебе не попробовать сделать так же?

&  Да проклянет Аллах этих Пехлеви, подумал про себя Бакраван, они – источник всех наших бед. Пусть они будут прокляты за все проблемы, вызванные их настойчивым, слишком поспешным стремлением к модернизации, за их безумное решение пренебречь нашим советом и влиянием и пригласить в страну иностранцев – всего год назад сюда прибыли целых пятьдесят тысяч американцев, – позволить им прибрать к рукам лучшие рабочие места и весь банковский бизнес. Шах высокомерно отверг нашу помощь, разрушил нашу монополию, взял нас за горло и вырвал наше историческое наследие у нас из рук. Везде, по всему Ирану.
    Но мы отомстили. Мы поставили остатки нашего влияния и средств на неугасимую ненависть Хомейни, на ту власть, которую он обрел над немытой, безграмотной чернью. И мы победили. И теперь, когда нет ни иностранных банков, ни иностранцев, мы увеличим свое богатство и влияние как никогда раньше. {...}

&  – Кто такой этот Увари? Ты когда-нибудь слышал это имя, Джаред?
    – Имя вполне обычное, – ответил Бакраван, следуя иранской традиции всегда давать быстрый ответ на то, чего ты не знаешь.

&  – Бог велик. Но ты, заимодавец Бакраван, молился ли ты сегодня пять раз, как предписал Пророк?
    – Конечно, конечно, – услышал Бакраван собственный голос, зная, что эта ложь безгрешна, благодаря такийа — «осторожность», «благоразумное сокрытие» – разрешению, дарованному Пророком любому мусульманину, солгать об исламе, если человек считает, что его жизни грозит опасность.

&  – Пусть это пятно напоминает тебе о законах Аллаха, старик. Если пятно останется. – Мгновение он рассматривал ковер. – Какие цвета! Великолепно! Великолепно! – Он вздохнул, почесался и повернулся к Бакравану и Киа. – Если взять все богатство всех нас, стоящих здесь, и добавить его к богатству всех наших семей и семей наших отцов, даже тогда мы не сможем купить хотя бы краешек такого ковра. – Юсуф криво усмехнулся. – С другой стороны, если бы я был так же богат, как ты, заимодавец Бакраван, – тебе известно, что законы Аллаха запрещают и ростовщичество тоже? – даже если бы я был столь же богат, я все равно не стал бы покупать такой ковер. Мне не нужно это сокровище. У меня ничего нет, у нас ничего нет, и нам ничего не нужно. Только Бог.

&  – Они не такие, по крайней мере те, с кем я встречался. И S-G обходилась со мной честно.
    – Пока что. Но они предадут тебя. Британцы предают всех, кто не является британцем, хотя и тех они предадут, если так им будет удобнее.
    – Иншаллах.

&  – Послушайте, – шептал человек с язвой желудка, – все это как Французская революция, гильотина, террор, но как это может происходить, когда у власти стоит аятолла Хомейни, вот что мне не понятно.
    – Он не знает, – произнес невысокий иранец тем же испуганным шепотом. – Не может быть, чтобы он знал, он же человек Бога, набожный и самый ученый аятолла среди всех них...

  ... Я знаю, что можем.”


15 окт. 2011 г.

Джеймс Клавелл — Шамал 1.1 (1/2)

Благородный дом. Азиатская сага-5

Азиатская сага-6

Том 1. Книга 1

Джеймс Азиатская сага Клавелл Шамал
  “Солнце коснулось горизонта, и всадник устало натянул поводья, радуясь, что настало время молитвы. ...

&  – Да какая, к дьяволу, разница, Жан-Люк? Нас ведь здесь пока еще никто ни разу не трогал, а? При всей этой кутерьме нас по-настоящему никто не пытался достать. Все наши контракты – с «Иран Ойл», а это правительство, будь там Бахтияр, Хомейни или Генерал Кто Угодно. Неважно, кто у власти, им всем нужно скорее возвращаться к нормальной жизни. ...

&  Много лет назад, когда Мак-Айвер впервые приехал в Иран, он спросил у своего друга в Британском посольстве, что означает слово аятолла.
    – Слово арабское, «аяталла(х)», и означает «знамение Бога».
    – Так это священник?
    – Вовсе нет, в исламе священников не существует, название их религии – еще одно арабское слово – означает «добровольное вверение себя Богу», покорность воле Аллаха. ... я объясню, но тебе придется запастись терпением. Во-первых, иранцы не арабы, а арийцы, и большинство из них – мусульмане шиитского толка, это такая изменчивая, иногда мистическая секта раскольников. В большинстве своем арабы – ортодоксальные сунниты, именно они составляют большую часть из миллиарда живущих сегодня на земле мусульман; эти секты иногда немного напоминают протестантов и католиков и воюют друг с другом столь же беспощадно. Но обе они имеют общие постулаты веры, что есть только один Бог, Аллах по-арабски означает «Бог», что Мухаммад, человек родом из Мекки, живший с 570 по 632 годы нашей эры, является Его Пророком, и что слова Корана, провозглашенные им и записанные другими на протяжении многих лет после его смерти, исходят непосредственно от Бога и содержат все наставления, необходимые в жизни как отдельному человеку, так и всему обществу.
    – Все? Это же невозможно.
    – Для мусульман возможно, Мак, сегодня, завтра, всегда. Но «аятолла» – это титул шиитского законоведа и даруется он единодушным волеизъявлением людей, собирающихся в мечети – еще одно арабское слово, которое, как мне говорили, означает «место встречи, собрания», чем мечеть, собственно, и является, просто местом встречи, ни в коем случае не церковью, – этот титул даруется мулле, сочетающему в себе все те качества, которыми восхищается и которые стремится развить в себе любой шиит: набожность, бедность, ученость, однако только в отношении священных книг, Корана и Сунн – и умение вести людей за собой, с большим упором на это последнее умение. В исламе религия и политика не разделяются, такого разделения просто не может быть, и шиитские муллы в Иране с самого начала были фанатичными хранителями заповедей Корана и Сунн, фанатичными лидерами и, при необходимости, сражающимися революционерами.
    – Если аятолла или мулла не священник, то кто же он?
    – Мулла означает «господин», человек, который ведет молитвы в мечети. Любой может стать муллой при условии, что он мужчина и мусульманин. Любой. В исламе нет духовенства, оно полностью отсутствует, никто не стоит между тобой и Богом, это одна из его прекрасных сторон, но не для шиитов. Шииты верят, что после Пророка землей должен править харизматичный полубожественный правитель, имам, «предстоятель», который выступает посредником между человеческим и божественным – именно из-за этого и произошел великий раскол между суннитами и шиитами, и их войны друг с другом были столь же кровавыми, как войны Плантагенетов. Там, где сунниты верят в единодушие, консенсус, шииты готовы признать власть имама, если бы таковой существовал.
    – Тогда кто избирает человека имамом?
    – В этом-то вся проблема. Когда Мухаммад умер – кстати, он никогда не заявлял, что был кем-то, кроме смертного Пророка, хотя и последнего из них, – он не оставил ни сына, ни избранного им наследника, халифа. Шииты верили, что власть должна остаться за семьей Мухаммада, и халифом мог быть только Али, его двоюродный брат и зять, который женился на Фатиме, его любимой дочери. Но ортодоксальные сунниты, следуя исторически сложившимся племенным обычаям, которые соблюдаются и по сей день, считали, что вождем может быть только человек, избранный по всеобщему согласию. Они оказались сильнее, поэтому первых трех халифов выбирали народным голосованием; двух из них убили другие сунниты, потом – долгожданный день для шиитов – халифом стал Али, которого они ревностно почитают как первого имама.
    – Они говорили, что он был полубогом?
    – Был направляем Богом, Мак. Али продержался пять лет, затем его убили – шииты верят, что он принял мученическую смерть за веру. Имамом стал его старший сын Хасан, которого потом сбросил с трона узурпатор-суннит. Его второй сын, почитаемый двадцатипятилетний Хусейн, собрал небольшую армию против узурпатора, но был истреблен – принял мученическую смерть – со всеми своими людьми, включая двух малолетних сыновей своего брата и его собственных детей, пятилетнего сына и грудного младенца. Это произошло в десятый день месяца мухаррам в 650 году нашей эры по нашему летоисчислению, 61-м году по мусульманскому, и день мученичества Хусейна до сих пор отмечается ими как день траура.


&  – Видимо, распоряжение подоить нас поступило с самого верха, и мне действительно пришлось внести щедрый пешкеш в фонд «накладных расходов» наших партнеров. – Пешкеш был древней иранской традицией, заранее преподносимым подарком за услугу, которая могла быть оказана. Такой же древней традицией было законное право любого чиновника оставлять себе пешкеш, получаемый им в ходе выполнения своей работы. А как еще ему прожить?

&  Иран изменился с 73-го года, когда шах увеличил цену на нефть в четыре раза, с одного до почти четырех американских долларов. Для Ирана это было так же, как для нас до Рождества Христова и после. До этого они были дружелюбными, всегда готовыми помочь людьми, среди которых было приятно жить и с которыми было хорошо работать. После? Все более высокомерными, все больше раздувавшимися от постоянно насаждаемых шахом мыслей о «врожденном превосходстве иранцев» в силу их трехтысячелетней цивилизации, о том, как через двадцать лет Иран станет мировым лидером, реализовав свое божественное право – выйдет на пятое место в мире как индустриальная держава, станет единственным хранителем перекрестка всех путей между Востоком и Западом, будет иметь лучшую армию, лучший военно-морской флот, лучшие ВВС, больше танков, вертолетов, холодильников, заводов, телефонов, дорог, школ, банков, коммерческих предприятий, чем любая другая страна здесь, в центре мира. И, опираясь на все это, Иран под его руководством станет истинным арбитром между Востоком и Западом, подлинным фонтаном мудрости – его мудрости, – и весь остальной мир, затаив дыхание, будет внимать ей.

&  Единственный способ справиться с громилой – это самому начать размахивать кулаками.

&  Черт побери! Цены на нефть взлетели до четырнадцати долларов восьмидесяти центов за баррель, а ведь еще пару лет назад она продавалась по четыре восемьдесят, а за несколько лет до этого – по доллару восемьдесят.

&  Безопасность случайной не бывает, ее надо готовить.

&  – И все же между нами может быть мир, между вами и мной. Нет?
    – Может быть. Может быть, со временем.
    А, время, подумал Касиги, погружаясь в свои мысли. Сегодня я снова был на грани смерти. Сколько времени у нас осталось, у тебя, у меня? Разве время не иллюзия, а вся жизнь не иллюзия внутри иллюзии? А смерть? Предсмертное стихотворение его почитаемого предка-самурая выразило все это совершенно:
      Что есть облака,
      Как не оправдание неба?
      Что есть жизнь,
      Как не побег от смерти?


&  Странный он старик, слишком стар, чтобы летать, и при этом такой мастер, столько знает и умеет, так открыт и так глуп – глупо быть таким открытым, потому что ты таким образом отдаешь себя во власть другого человека.

&  – Мы по уши в дерьме – и без весла.

&  – Но это же революция. Это означает гражданскую войну!
    – Такова воля Бога! – ответил Хусейн. – Вы иранец, а не чужеземный лакей. Имам приказал идти на столкновение с вооруженными силами, чтобы усмирить их. С Божьей помощью, первая подлинно исламская республика со времен Пророка, да пребудет с ним благословение Аллаха, появится через несколько дней.

&  – Она напрашивается на добрый иранский суд, – произнес низкорослый иранец, почесываясь.
    – Она должна носить чадру, и покрывать себя целиком, и ходить скромно. Мы же все здесь мужчины. Мы все произвели на свет потомство. Она что, думает, что мы евнухи?
    – Ее следовало бы высечь за то, что она дразнит нас.
    Павуд аккуратно поковырял пальцем в носу.
    – С Божьей помощью, скоро и высекут. Публично. Все будут подчиняться законам ислама и его наказаниям.


4 мая 2011 г.

Джеймс Клавелл — Благородный дом (5/5)



&  Китайские законы подразумевают, что все свидетели будут лгать, потому что ложь и сокрытие истины – их долг, а вот долг судьи состоит в том, чтобы найти истину. {…} Люди цивилизованные не дают показаний под присягой – мол, буду говорить только правду, – у них таких варварских обычаев нет. Они считают, что с нашей стороны просто безумие делать подобное, и я не уверен, что они неправы.

&  – Разве Сунь-цзы не говорил: «Тот, кто не продумывает всего наперед и не принимает всерьез противников, несомненно, попадет к ним в плен»?

&  Данросс видел, что внимание японцев приковано к Акико, которая переводила почти синхронно, и с ликованием вспомнил ещё одно изречение Сунь-цзы: «Во всяком сражении можно идти напрямик, вступая в битву, но к победе приведут обходные пути».

&  Пытаясь найти ответ, Данросс впился глазами в старика. Он ждал, понимая, что молчание – сильнейшее оружие, защищаешься ты или атакуешь.

&  Так ведут себя люди цивилизованные: не поддавайся гневу, оставайся спокойным!

&  – Это «дарджилинг», один из брендов нашего дома. Мы торгуем им с тысяча восемьсот тридцатого года. – Он с удовольствием пил чай маленькими глотками, как всегда с благодарностью поминая того безвестного английского гения, который придумал ставшее традиционным послеполуденное чаепитие: это непонятным образом рассеивало заботы дня и заставляло взглянуть на мир шире.

&  – Рекомендую булочки. Мы едим их вот так: намазываем сверху большую порцию девонширских сливок с комочками, в середину добавляем чайную ложку домашнего клубничного джема, и... фокус-покус! Прошу!

&  – Как говорят китайцы, дьявол посылает тебе родственников, но, слава всем богам, друзей можно выбирать самому.


&  Она инстинктивно держалась первейшего правила при любви с чужеземцами: «Никогда не давай страсти увлечь тебя, потому что не сможешь выполнять свои обязанности со вкусом и бесстрашием. Никогда не забывай притворяться, что получаешь громадное наслаждение, что достигла „тучек и дождя", иначе гуйлао сочтет это оскорблением своего мужского достоинства. Гуйлао – люди нецивилизованные, им никогда не понять, что инь нельзя купить и что твой дар совокупления предназначен лишь для услаждения клиента».

&  Он объяснил, что предпочитает решать проблемы по-азиатски – раскладывать по полочкам и браться за каждую, когда готов к этому.

&  Боже, ты представить не можешь, как ужасно в столь юном возрасте осознать, что... что ты простолюдинка и говоришь как простолюдины, что в Англии существуют такие безмерные различия и даже наша речь пролагает между нами пропасть!

&  – Иэн, я не думаю, что министр согласится на торг.
    – Почему?
    – Правительство Её Величества может счесть это прецедентом, причем очень скверным. Я бы так и сделал.
    – Деньги жизненно необходимы колонии.
    – Деньги – проблема временная. А прецеденты, к несчастью, создаются навсегда.

&  Традиции – неплохая вещь. Они дают чувство преемственности, принадлежности и защищенности.

&  «Я могу выиграть – если боги на моей стороне. Да, но насколько ты готов рисковать, поставив на богов?»
    «И-и-и, юный Иэн, – говаривал старик Чэнь-чэнь, – не жди помощи от богов, сколько бы ты ни обещал им золота или чего другого. Боги есть боги, они уходят на ланч, ложатся спать или просто отворачиваются от тебя, когда им все наскучит. Боги как люди: могут быть добрыми или злыми, ленивыми или прилежными, любезными или неприветливыми, глупыми или мудрыми! Потому они и боги, а как же ещё, хейя!»

&  Даже целой туче москитов не прогрохотать раскатом грома!

&  Выезжавший из клубных ворот «роллс-ройс» окатил грязной водой нескольких пешеходов, и вслед ему понесся целый поток непристойных ругательств, но на самом деле всем китайцам было на это наплевать.
    «Настанет день, и у меня будет такой, – думал каждый. – Все, что мне нужно, это лишь чуть-чуть, ети его, джосса. Немного джосса в следующую субботу, и у меня хватит денег, чтобы купить клочок земли или квартиру, которую можно сдавать в аренду, обменять на часть высотного дома, заложить против акра земли в Сентрал. И-и-и, вот славно будет разъезжать в своем „роллс-ройсе" со счастливым номером, как этот!
    Видел, кто проехал в нем? Таксист Ток. Семь лет назад он водил бопи, нелегальное такси, и в один прекрасный день на заднем сиденье нашел десять тысяч гонконгских долларов. Ток спрятал их на пять лет, пока не вышел срок давности, а потом вложил деньги в ценные бумаги и во время бума три года назад получил огромную прибыль. И стал покупать квартиры.

&  Получить в американском консульстве бесплатный обед или милостыню совсем несложно. Нужно лишь сделать вид, что ты напуган, и сбивчиво рассказать, что только что пересек границу, что ты убежденный противник председателя Мао и что в твоей деревне коммунисты творят такие-то и такие ужасные вещи.
    Американцы с удовольствием будут слушать о передвижениях частей Народно Освободительной армии Китая, действительных или придуманных. О, с какой готовностью они все это записывают и просят рассказать ещё! Любую информацию, самую дурацкую, которую можно узнать из газет, они считают очень ценной. Надо только произнести её таинственным шепотом и выпучить при этом глаза.

&  Материал для докладов был отобран из трех десятков кантонских газет, которые каждый день доставляли на поезде из Кантона, привозившем также свиней, птицу, самые разные продукты. Их без труда можно было купить в газетных киосках Ваньчая. Требовалось лишь тщательно прочитать и, опуская коммунистическую риторику, переписать статьи об урожае, строительстве, экономике, партийных назначениях, рождениях, смертях, приговорах, вымогательстве и местном колорите – все, что казалось интересным.

&  Страх – вещь опасная. От страха люди совершают ошибки и навлекают беду на других.

&  А Тат знала многих изображенных на портретах при жизни, ведь она выросла в этом доме и родилась в нем восемьдесят пять лет назад. «Как это нецивилизованно – держать духов в рабстве, вешая их подобия на стену! Куда лучше вверять их памяти, где и должны обитать духи».

&  Орланда включила свет и метнулась в ванную, чтобы взглянуть на себя. На лице была грусть и недавние слезы – но не годы. Ещё не годы. «Но годы наступают». И она поежилась от этой мысли. «Причесаться и немного поправить макияж. Больше ничего не нужно. Пока. Прекрати! От возраста никуда не деться. Будь как азиаты! Отдавай себе в этом отчет».


  ... — Боже, как хорошо жить, — проговорил он.”


Король Крыс (Азиатская сага—4)
Whirlwind (Азиатская сага—6) (будет (בהנ"ו))

3 мая 2011 г.

Джеймс Клавелл — Благородный дом (4/5)



&  – На решение этой проблемы направлена энергия и возможности трехсот миллионов русских людей, tovarich. Дайте нам двадцать лет... ещё всего лишь двадцать лет.
    – И что тогда?
    – В восьмидесятых годах мы будем править миром.

&  – Я забыла! Теперь вы отвечаете за меня!
    – Что вы имеете в виду?
    – Вы встали на пути джосса, или судьбы. Таков китайский обычай. О да. Вы вмешались в промысл богов. Вы спасли мне жизнь, потому что без вас я, несомненно, погибла бы – вероятно, погибла бы, – но на то была бы воля богов. Но вы вмешались и взяли их ответственность на себя, так что теперь вам придется заботиться обо мне всегда! Вот какой прекрасный, мудрый китайский обычай!

&  Как, играя, довести до того, чтобы от желания он потерял голову? Потерял голову настолько, чтобы жениться на ней.

&  «Все прошло отлично», – решила она. Потом снова вспомнила сказанное однажды Горнтом: «По закону вечности в ловушку брака попадается каждый мужчина. В силу вожделения или жажды кем-то обладать, из-за алчности, ради денег, из страха, по лености – так или иначе, но попадается. И ни один мужчина никогда не женится по своей воле на любовнице».

&  – Досточтимый Дедушка умрет?
    – Это решать богам. Время умирать назначают боги, а не мы. Чего же нам беспокоиться, хейя!
    – Да, – с важным видом согласилась она. – Да, боги есть боги.

&  Армстронг стоял в дверном проеме крохотной комнатушки А Там и в миллионный раз задавался вопросом, почему китайцы так плохо обращаются со слугами, почему те должны работать в таких нищенских, жутких условиях, верно служить всю жизнь взамен на жалкие подачки, не удостаиваясь в награду ни уважения, ни любви.
    Он вспомнил, как задал этот вопрос своему наставнику. Старый полицейский сказал тогда: «Не знаю, парнишка. Думаю, это из-за того, что слуги становятся частью семьи. Обычно они нанимаются на всю жизнь. Их собственная семья становится частью хозяйской семьи. Слуга делается своим, и хату – преимуществ – в таком порядке вещей немало. Само собой разумеется, что слуги имеют определенный процент со всех денег, выделяемых на ведение хозяйства, со всех продуктов, всех напитков, всего, что требуется для уборки, и прочего. Неважно, у богатых они работают или у бедных. И конечно, все это происходит с полного ведома и одобрения хозяев, если не выбивается за привычные пределы. Иначе кто возьмется работать за такую мизерную плату, не имея возможности приварить на стороне?»
    «Может, это и есть ответ на мой вопрос, – думал Армстронг. – Действительно, прежде чем взяться за работу, каждый китаец очень тщательно взвешивает все хату, и то, во что эти хату выливаются, всегда определяет решение».

&  Прояви терпение и в конце концов разберешься, где вранье.

&  – Нет, лично я на рынке не играю. Не люблю этого дела: слишком высокой становится цена моих денег.


&  – Что вы собираетесь предпринять в отношении Горнта?
    Данросс усмехнулся, а Кейси с Бартлеттом старались понять, действительно ли у него есть основания для этого.
    – Собираюсь выжидать. Терпеть – старый китайский обычай. Все приходит к тому, кто выжидает.

&  «Если нет веры в военачальника, – писал Сунь-цзы, – нельзя выиграть ни одной битвы, сколько бы ни было воинов и оружия».

&  У Благородного Дома было немало давних связей с Китаем и много старых, облеченных доверием друзей. Некоторые стали убежденными коммунистами. Другие, присягнув на верность новой идеологии, внутри оставались стопроцентными китайцами, то есть дальновидными, скрытными и осторожными людьми, не склонными вмешиваться в политику. Все они занимали различное положение, а один даже состоял в Президиуме. И, будучи китайцами, все эти люди понимали, что история повторяется; что эры сменяют друг друга очень быстро; что сегодня утром ты император, а после полудня – цзоу гоу, раболепствующий прихвостень; что одна династия уступает место другой по прихоти богов; что, забираясь на «драконовый трон», основатель очередной династии не может не замарать рук в крови; что всегда нужно изыскивать путь для бегства...

&  «Какой же я счастливый – семья, жена, дети, – подумал Данросс, и тут же добавил: – Господи, пусть с ними ничего не случится!»

&  Вспомнилось, как он похолодел от этого «неудачи исключаются». Неудач так мало, успехов так много, но помнят только провалы.

&  – Пасытель лазыбилати, хейя? Сичасы, хейя? – спросил он на скверном английском.
    Кейси повторила фразу на кантонском – никакой реакции не последовало. Она начала было снова, но остановилась и устало проговорила по-английски:
    – О, ничего ничего! Не сейчас. Можете сделать это попозже. Ночной Сун расплылся в улыбке: он заставил таки её потерять лицо.

&  – Нам поддерживать двухчасовой цикл, сэр?
    Армстронг посмотрел на друга. Первую дозу наркотика тот получил с пивом сегодня в 13:30. После этого к Брайану Квоку применяли «классификацию 2», то есть схему поддержания на химических препаратах «сон-бодрствование-сон-бодрствование». С периодичностью два часа. Инъекции для пробуждения чуть раньше 16:30,18:30, 20:30, и это будет продолжаться до 6:30 утра, когда начнется первый серьезный допрос. Через десять минут после каждой инъекции сон «клиента» искусственно прерывается, и химические препараты вызывают повышенную жажду и голод. Он жадно проглотит еду и одним глотком выпьет холодный чай, и добавленные туда наркотики быстро возымеют эффект. Глубокий сон, очень глубокий и очень недолгий, будет вызван ещё одним уколом. Чередование темноты и режущего глаз света, резкие звенящие голоса, сменяющиеся тишиной. Потом пробуждение. Завтрак. А два часа спустя ужин, а ещё через два часа – завтрак. Для все больше теряющего ориентацию во времени сознания двенадцать часов будут казаться шестью днями – или больше, если «клиент» выдержит, двенадцатью днями. Не нужно никаких пыток, только темнота и дезориентация, этого достаточно, чтобы выяснить у вражеского агента все, что нужно, или заставить его подписать, что ты хочешь, потому что вскоре он будет считать твою истину своей.
    Добиться этого можно от кого угодно.
    От кого угодно после недели в режиме «сон-бодрствование-сон», а потом двух-трех дней без сна. От кого угодно.


&  Четырехпалый У понимал, что эта стычка не на жизнь, а на смерть и что нужно быть мудрым, каким должен быть любой отец, когда сын в конце концов бросит ему вызов. Бояться он не боялся. Он проделывал это со многими сыновьями и потерял лишь одного.

&  – Насколько я знаю, у него все хорошо. Работает в Москве. Вы были знакомы?
    – Нет. Он работал в Министерстве иностранных дел, это недосягаемые высоты. Из нас никто не знал, что он – один из наших.
    – Филби отмечает, что атомная электростанция обеспечивает себя сама, что одна электростанция может вырабатывать топливо для себя и для других. Введенная в действие атомная электростанция, по сути дела, чуть ли не вечна, для её эксплуатации требуется лишь ограниченное число высококвалифицированных и высокообразованных технических специалистов, никаких рабочих, как при работе на нефти или угле. В настоящее время вся промышленность Запада зависит от поставок угля или нефти. Он предлагает ратовать за использование нефти, а не угля, и за полный отказ от ядерной энергии. Что вы думаете по этому поводу?
    – А-а, я понял, к чему он ведет! – Выражение лица Грея стало напряженнее. – Я должен войти в состав парламентской комиссии по изучению ядерной энергии.

&  – Я ни к кому не питаю отвращения. Даже к Грею. Просто наслаждаюсь тем, что жив. На это уходят все силы, духовные и физические.

&  – Линк, это Азия. Секс здесь – это не англосаксонский сложный и непонятный ритуал, который оставляет чувство вины. Это удовольствие, которого стремятся отведать, как вкусной еды или отличного вина. Что для мужчины, для настоящего мужчины, ночь с одной из этих Дам для Удовольствий? Миг наслаждения. Приятное воспоминание. И больше ничего. Какое это имеет отношение к любви, к настоящей любви? Никакого.

&  – Что значит тайтай? – хрипло спросил он.
    Тайтай значит «верховный из верховных», «жена». По древнему китайскому обычаю, в доме главной была жена, вся власть принадлежала ей.

&  «Здесь все так много едят, – праздно думала Кейси. – Господи, и сколько же здесь людей... Сколько нужно рабочих мест, а их так мало. И так мало кто пробивается наверх, чтобы воссесть на куче денег. И это непременно мужчина. И все стремятся попасть туда, остаться там... но для чего? Новая машина, новый дом, новый мебельный гарнитур, новый холодильник, новое неизвестно что...
    Жизнь – длинный предлинный счет. И „зелени" никогда не хватает, чтобы расплатиться по всем счетам, не говоря уже о покупке собственной яхты или личного кондоминиума где-нибудь в Акапулько или на Лазурном Берегу – даже чтобы съездить туда туристом.»



2 мая 2011 г.

Джеймс Клавелл — Благородный дом (3/5)



&  Данросс вздохнул. Если бы не он, все бы уже бесновались и кричали друг на друга, не скупясь на грязные ругательства. Так бывает на любых официальных переговорах между китайцами, не говоря уже о таких серьезных, как эти. Но правила Благородного Дома требовали, чтобы все заседания советов директоров проводились на английском, а разговор по-английски исключал китайские ругательства. Из-за этого китайцы чувствовали себя не в своей тарелке. В том-то, конечно, и заключался весь смысл правила.

&  В этом году японское правительство произвольно зафиксировало свой официальный курс золота на уровне пятидесяти пяти долларов за унцию – прибыль в пятнадцать долларов на унции. На черном рынке давали больше. В Индии цена составила почти девяносто восемь долларов.
{
! И это — aвгуст 1963 года! Сравни:
}


&  – ... Договорись с «Блэкс», чтобы твой чек был первым при проведении расчетов этой ночью. – Все банковские расчеты по чекам и банковским ссудам проводились в подвале Банка Лондона, Кантона и Шанхая пять дней в неделю в полночь.

&  – Моего старого компаньона Контрабандиста Mo уже нет в живых. Его отпрыски в большинстве своем расточители, их больше интересует западный мир, казино на Лазурном берегу и гольф, а не благосостояние и будущее синдиката. Семью Mo ждет извечная судьба: один из десяти тысяч кули проводит выгодную сделку, делает деньги, вкладывает их в землю, наживает капитал, становится богатым, покупает юных наложниц, которые быстро сводят его в могилу. Второму поколению неймется, оно тратит капитал и закладывает землю, чтобы купить репутацию и благосклонность дам. Третье поколение продает землю и разоряется из-за тех же самых сомнительных благ. Четвертое поколение – кули.

&  – Только посмотри на этих болванов проклятых, – ворчал главный инспектор Дональд С. С. Смит. – Выстроились бы по одному, не толпясь, и попали бы вовнутрь быстрее, а мы могли бы оставить здесь одного полицейского наблюдать за порядком, а сами отправились бы на ланч и не вызывали бы взвод по борьбе с беспорядками. Выполняйте!
    – Есть, сэр, – вежливо ответил главный сержант Мок.
    «Айийя, – думал он, шагая к патрульной машине, – бедный дурачок так до сих пор и не понял, что мы, китайцы, не тупые чужеземные дьяволы и не дьяволы из-за Восточного моря, которые будут часами терпеливо стоять в очереди. О нет, мы люди цивилизованные и разбираемся в жизни, а в ней всегда каждый за себя».

&  Первое правило всех фондовых бирж: вчера не имеет к сегодняшнему дню никакого отношения.

&  – Я свои акции «Струанз» продал сегодня утром. Ричард-то выдержит этот наплыв?
    – Это в руках... – Джозеф Стерн хотел сказать «Божиих», но промолчал, зная, что будущее Ричарда Квана в руках его вкладчиков и они уже приняли решение. – Джосс, – грустно промолвил он.
    – Да. Слава богу, мы получаем свои комиссионные в любом случае, будь-то голод или пир. Весьма неплохо, да?

&  – Нужно ли нам приостановить торги по «Хо-Пак»? Нужно ли нам приостановить торги по «Струанз»? Я опросил всех членов комитета, кроме тебя. Мнения разделились почти поровну.
    – Продажу тех и других акций никогда не останавливали. Ничего хорошего в этом нет. Мы живем в свободном обществе – в лучшем смысле этого слова, как мне кажется. Нужно, чтобы сработал рыночный механизм. Надо дать им самим разобраться между собой – струанам, горнтам и всем остальным. Пусть наверху окажется самый лучший, а самый худший...

&  – Куда же ты вложил деньги?
    – В алмазы. Евреям нужны маленькие вещи, которые легко унести с собой, спрятать и конвертировать.
    – Здесь-то тебе чего бояться, Джозеф? Сколько уже лет твоя фамилия живет здесь и процветает? Посмотри на Соломона – он и его семья, несомненно, богатейшие люди в Азии.
    – Евреи привыкли жить в страхе. И привыкли, что их ненавидят.


&  Старые проницательные глаза Четырехпалого обратились на сына, на лице которого проступило волнение и алчная устремленность. «К деньгам или к власти?
    И к тому, и к другому, – решил У. – Молодой глупец ещё не знает, что это одно и то же».

&  «Филлип Чэнь с женой тоже глупцы. Забыли, что и у стен есть уши. Когда ревнивая мать узнает тайну, это уже не тайна. И заморским дьяволам, живущим в гостиницах, не сохранить своих секретов, коли они считают, будто слугам неведом их варварский язык, будто те глухи и слепы.
    Ах, эти сыновья, – размышлял он. – Они, конечно, составляют богатство отца, но иногда приводят его к погибели.
    Только глупец может доверять сыну. Полностью. Хейя?»

&  В этом мире нужно иметь мягкие губы и крепкие зубы, и каждый знает, что послужит ему дольше.

&  В безопасном отдалении стали собираться зеваки: никто и пальцем не пошевелил, чтобы помочь, все лишь стояли и глазели. «И правильно, – подумал У, проходя мимо. – Никогда нельзя оспаривать решения богов. У них свои правила, и они решают судьбу человека. Мне суждено было спастись и насладиться сегодня ночью этой шлюхой. Да поддержат все боги мой „императорский жезл", пока она не запросит пощады».

&  Данросс, как всегда, не терял самообладания.
    «Прекрасно», – подумал Горнт, благословляя все, что унаследовано от предков и чему его научили. Так уж повелось у британцев: какой бы тебя ни охватывал страх перед лицом опасности, ты не должен обнаруживать его, чтобы не потерять достоинства.

&  Он вспомнил, как инструктор вбивал в них очередную цитату из «Трактата о военном искусстве» Сунь-цзы, настольной книги всех советских военных: «Шпионы бывают пяти видов: местные шпионы, внутренние шпионы, обращенные шпионы, обреченные шпионы и выжившие шпионы. Когда все пять категорий действуют слаженно, государство пребывает в безопасности, а войско несокрушимо. Местных шпионов вербуют из местных жителей. Шпионы внутренние – это чиновники противника. Обращенные шпионы – это перевербованные шпионы противника. Шпионам обреченным предоставляют ложные сведения и выдают противнику, который при помощи пыток получает от них эти ложные сведения и оказывается введенным в заблуждение. Выжившими называют шпионов, которые приносят известия из стана противника. Помни, никто во всем войске не достоин более щедрой награды. Но если шпион до времени разгласит тайные сведения, он должен быть предан смерти, как и тот, кому он эти тайные сведения доверил».

&  На ум пришел последний абзац из «Трактата о военном искусстве» (советская элита придавала этой тоненькой книжонке такое большое значение, что многие знали её наизусть): «Лишь просвещенный правитель и мудрый полководец использует своих самых смышленых воинов как шпионов. Шпионы на войне – самое важное, от них зависит боеспособность войска».

&  – Вообще-то, я не понимаю их, этих капиталистов. Они обманывают себя. Мы не скрываем, что полны решимости уничтожить их, а они предоставляют нам для этого средства. Просто поразительно. Если у нас будет время, лет двадцать – максимум двадцать лет, – наша задолженность вырастет до шестидесяти-семидесяти миллиардов. С их точки зрения, у наших облигаций по-прежнему будет наивысший рейтинг – ААА, потому что мы никогда не объявляли дефолта... Ни в военное, ни в мирное время, ни в период экономического спада. –
{ ! 1963 год! }
    Он вдруг расхохотался. – Как там говорил один швейцарский банкир? «Дайте в долг немного – и у вас будет должник, одолжите большую сумму – и получите партнера!» Семьдесят миллиардов, Жак, дружище, и они у нас в кармане. Семьдесят миллиардов, и мы сможем менять их политику, как нам заблагорассудится, а затем в любой выбранный нами момент сделать последний ход: «Извините, господин Капиталистический Банкир-Сионист, но мы с прискорбием извещаем, что неплатежеспособны! О, к нашему превеликому сожалению, мы больше не сможем возвращать долги и даже выплачивать проценты по займам. Печально, но с настоящего момента вся наша теперешняя валюта обесценилась. Наша новая валюта – красный рубль, и один красный рубль стоит сотню ваших капиталистических долларов...»
    Довольный Суслев усмехнулся.
    – И как бы вкупе ни были богаты эти банки, семьдесят миллиардов им не списать никогда. Никогда. А к этим семидесяти к тому времени нужно будет ещё добавить миллиарды всего Восточного блока! И если это неожиданное объявление приурочить к одному из неизбежных спадов в капиталистической экономике... они окажутся по уши в своем собственном дерьме от страха и будут умолять нас спасти их поганые шкуры. Если эти тупые ублюдки разорятся, то так им и надо! – презрительно добавил он. – Зачем нам воевать с ними, если они своей жадностью и глупостью уничтожают себя сами. А?

&  – А двадцать миллионов русских? А бессчетные жертвы других народов?
    – Не такая уж это дорогая цена. – Суслев налил себе ещё. {...} – Благодаря Сталину и Берии под нами вся Восточная Европа от Балтики до Балкан: Эстония, Литва, Латвия, Чехословакия, Венгрия, Румыния, Болгария, вся Польша, Пруссия, половина Германии, Внешняя Монголия. Северная Корея и плацдармы по всему миру. В результате проведенной ими операции «Лев» перестала существовать Британская империя. При их поддержке была создана Организация Объединенных Наций, которая стала величайшим оружием в нашем арсенале. А потом ведь ещё был Израиль. – Он засмеялся. – Мой отец являлся одним из кураторов этой программы.
    У де Вилля даже волосы на голове зашевелились.
    – Что?!
    – Создание Израиля стало сталинско-бериевским переворотом грандиозного масштаба! Кто помог ему, открыто и тайно, стать явью? Мы! И с какой целью? Чтобы в самой утробе арабских стран постоянно кровоточила язва, ослабляя и ту и другую сторону и одновременно снижая промышленную мощь Запада. Евреи против мусульман, мусульмане против христиан. Эти фанатики никогда не будут жить в мире друг с другом, даже если такая возможность представится, это точно. Они никогда не переступят через разногласия, даже если на карту будет поставлена их глупая жизнь.
    – Разве не так, tovarich? – улыбнулся кагэбэшник. – Клянусь, мне никогда было не понять этих капиталистов. Они делают врагами четыреста миллионов арабов, владеющих реальными мировыми запасами нефти, в которой скоро Запад будет отчаянно нуждаться. А мы овладеем и Ираном, и Персидским заливом, и Ормузским проливом. Тогда этот кран Запада окажется в наших руках, и они наши, никакой войны не надо – только действуй. – Суслев залпом допил рюмку и налил себе ещё одну.

&  – Не надо так печалиться, товарищ. Как бы ни была тяжела твоя личная утрата. Ты – часть будущего, участник нашего марша к победе! – Суслев осушил свою рюмку. – Сталин, должно быть, умер счастливым человеком. Вот бы нам так повезло, а?
    – А Берия?
    – Берия попытался захватить власть слишком поздно. У него ничего не вышло. У нас в КГБ как у японцев: единственным грехом считается неудача. Но Сталин... Отец рассказывал, что, когда в Ялте без каких-либо уступок с нашей стороны Рузвельт согласился отдать Сталину Маньчжурию и Курильские острова, что гарантировало нам господство над Китаем, Японией и всеми водами Азии, Сталина едва не хватил удар. Он чуть не умер, стараясь не рассмеяться!
    – А Солженицын и gulag'и? – спросил де Вилль, помолчав.
    – Мы на войне, друг мой. Есть предатели и внутри. Разве может кучка людей править страной без террора? Сталин это понимал. Он воистину был великий человек. Нам сослужила службу даже его смерть. Хрущев блестяще использовал его образ, чтобы придать СССР налет «человечности».
    – Это была лишь ещё одна уловка? – не поверил де Вилль.
    – Это уже государственная тайна. Не важно, скоро Сталина станут прославлять снова.

&  У Цзинь Пака на шее висела на тесемке дешевая круглая нефритовая пластинка. В Китае почти все носят кусочек нефрита на счастье, потому что знают: если злой бог заставит тебя споткнуться, дух нефрита встанет между тобой и злым богом и, приняв на себя основную тяжесть падения, рассыплется, не дав разбиться тебе. Ну а если не встанет, то, значит, к сожалению, дух нефрита спит, и такая у тебя судьба, ничего не поделаешь.



1 мая 2011 г.

Джеймс Клавелл — Благородный дом (2/5)



&  – Да помочатся все боги с великой высоты на всех заморских дьяволов, особенно на тех безродных блудодеев, которые не берут положенный им откат и не ведут себя как цивилизованные люди!
    – Аминь! – истово возгласил сержант Ли. В нем иногда просыпался католик, потому что в юности он ходил в католическую школу.

&  – С их стороны это большая глупость. Досточтимый Чжоу Эньлай месяцами слал им вежливые предупреждения, что Китай против их присутствия там! Почему они не послушались? Ведь Вьетнам – наша область внешних варваров! Какая глупость выбрать эти вонючие джунгли и этих мерзких дикарей, чтобы воевать с ними. Если Китаю веками не удавалось покорить внешних варваров, неужели им это удастся?

&  – Вам бы надо бросать курить, Старший Брат.
    – И тебе тоже! – пожал плечами Тан-по. – Джосс! Если мне суждено умереть, то я и умру. Джосс. Хотя, чтобы не было скандалов, я сказал Главной Жене, что бросил. А то все пилит и пилит, пилит и пилит.
    – Покажи мне ту, что не пилит, и окажется, что это мужик с «отвратительной лощинкой».

&  – Точка для розничной торговли там... айийя, это же миллионы. Они гарантируют?
    – Да. И мы очень мало что должны делать. Лишь закрывать глаза, и обеспечить перехват морской полицией и департаментом по борьбе с наркотиками некоторых отправок, и отводить им глаза, когда нужно. Не так ли написано в древних книгах: «Если не берешь отступных, молния поразит тебя»?

&  – Могу поспорить, в этом никто в Гонконге с ней не сравнится.
    – Пятьдесят долларов против медяка, что ты не прав, при условии, что евразиек тоже берем в расчет.
    – А как мы докажем, кто выиграл?
    – Никак. Я вообще-то предпочитаю судить по ногам.
    – Как это?
    – Старый Дядюшка Чэнь-чэнь говорил, бывало: «Сначала смотри на ноги, сын мой. Тогда сможешь сказать, насколько она породиста, как будет себя вести, как будет ходить под седоком, как... все как с другими кобылками. Но помни: под небесами все вороны чёрные!»

&  – Найди моего внучатого племянника Джона. Не хочу, чтобы эта женщина или её выродок стали лао-банем в нашем доме.
    – Но ведь он может стать тайбанем?
    Оба засмеялись. Очень немногие европейцы знали, что, хотя слово «тайбань» и значило «великий вождь», в старые времена в Китае «тайбанем» в разговорной речи именовали управляющего борделем или содержателя общественного туалета . Поэтому ни один китаец никогда не называл себя «тайбанем», а только «лаобанем», что тоже значило «великий вождь» или «главный вождь». И китайцев, и евразийцев немало забавляло то, что европейцам нравится величать себя «тайбанями», неразумно оставляя без внимания правильный титул.
    – Да. Если он правильный «бань», – сказала старушка, и оба хихикнули.

&  – Интересный вы человек, – обронила Кейси. – То агрессия, то само обаяние.
    – У нас, англичан, свои правила для мирного времени и для войны. Если кого-то не выносишь, это не значит, что можно проклинать этого человека, выказывать ему презрение или оскорблять его даму.

&  – Зачем вы так поступили? По отношению к тайбаню? Этот вызов... Я имею в виду эти слова – «жизненно важна». Вы бросили перчатку, верно? На людях.
    – Жизнь – игра. Вся жизнь – игра, и мы, англичане, играем в неё по иным правилам, нежели вы, американцы. Да. А жизнью надо наслаждаться.


&  – Никогда не давай столько, чтобы им хватало, – говаривал ему Уильям Горнт. – Одежду, драгоценности, отдых – да. Но денег не слишком много. Контролируй их долларовыми купюрами. И никогда не думай, что они любят тебя самого. Они любят только твои деньги, только деньги, и так будет всегда. Чуть копни – и обнаружишь, что они презирают и всегда будут презирать тебя. Если подумать, это вполне справедливо: мы не китайцы и никогда ими не будем.
    – И что, никогда не бывает исключений?
    – Думаю, что нет. Во всяком случае, для гуйлао, сын мой. Думаю, что нет. Со мной такого не было, а я их перевидал немало. О, она отдаст тебе свое тело, своих детей, даже свою жизнь, но всегда будет презирать тебя. Она не может по другому: ведь она – китаянка, а мы – гуйлао!

&  На третий день он позвонил. «Пылоха, халасо, не зынаю. Фысытли чать дыва день Абилыдина. Начинать час абизяна». Это значило в десять вечера. У китайцев сутки разделены на двенадцать двухчасовых отрезков. Каждый имеет свое название, и очередность у них всегда одна и та же. Первым в четыре часа утра идет час Петуха, потом, в шесть утра – час Собаки и так далее: час Свиньи, Крысы, Быка, Тигра, Зайца, Дракона, Змеи, Обезьяны, Лошади и Овцы.

&  «Это дурацкое английское право. Какая глупость – один закон для всех! Почему было не составить один для богатых, а другой для бедных? Иначе зачем тогда вся эта работа? Зачем надрываться, рисковать, выстраивать схемы, чтобы стать богатым?»

&  – Большеротый Тук был 426, это точно...
    – Что это значит?
    – О, я думал, ты знаешь. Все состоящие в триаде известны под номерами и под символическими титулами, причем эти номера всегда кратны мистическому числу 3. За лидером триады закреплен номер 489. Цифры, составляющие это число, при сложении дают двадцать один, а два плюс один дает три. Двадцать один к тому же кратно числу 3, которое символизирует творение, а умноженное на 7 – «смерть» – означает перерождение. Второй по рангу в триаде – Белый Веер – обозначается номером 438. За ним следует Красный Жезл – номер 426. Самый низший – 49.
    – Но я тебя умоляю, это не кратно трем!
    – Верно. Но четырежды девять будет тридцать шесть, число тайной клятвы на крови. Ты же знаешь, как мы, китайцы, помешаны на числах и связанной с ними магией.

&  – Люди здесь говорят об умерших сто лет назад так, словно они находятся в соседней комнате.
    – Старый китайский обычай. Китайцы верят, что прошлое предопределяет будущее и объясняет настоящее.

&  Подобно китайцам, Карга верила, что каждый раз, когда тебя снимают, ты теряешь частицу души.

&  Потом, когда мальчику исполнилось двенадцать и он пошёл учиться и показал, чего стоит, отец послал его в Штаты. «Теперь тебе нужно научиться всему, что делают заморские дьяволы. Ты должен говорить как они, спать как они, походить на них внешне, но не забывать при этом, кто ты, кто твой народ, и не забывать, что все они хуже нас, не похожи на людей и, конечно же, совсем, ети их, не цивилизованны».
    «Если бы они только знали, эти американцы – от тайбаня до последнего болвана, – а также англичане, иранцы, немцы, русские, люди любой расы и цвета кожи... Если бы они только представляли, что о них думает самый последний, паршивый кули, их бы хватил удар, – усмехнувшись, в миллионный раз сказал себе Пол Чой. – Не то чтобы всякое племя в Китае презирало иностранцев – их просто не принимают в расчет как людей. Конечно, мы не правы, – рассуждал он. – Иностранцы тоже люди, и некоторые из них цивилизованны – по своему – и значительно опережают нас в техническом отношении. Но мы лучше...»

&  Ему было приятно, что Горнт просто сидит и, как подобает цивилизованному человеку, терпеливо дожидается, когда он, У, перейдет к делу.
    Некоторые из этих розовокожих дьяволов в конце концов чему-то учатся.

&  Он изучающе посмотрел на Горнта. «И-и-и, как, должно быть, противно видеть такую розовую образину в каждом зеркале! Все эти волосы на лице, как у обезьяны, и везде бледная кожа, как у бледной жабы на брюхе! Уф!»

&  – Ходит много слухов о том, что активы «Хо-Пак» не обеспечены, – они брали краткосрочные дешевые кредиты и выдавали долгосрочные и дорогие займы, в основном на недвижимость, а для любого банка это классический путь к серьезным трудностям. Будет лучше, если он изымет оттуда все деньги и станет играть на понижение.

&  Не гибели Данросса он желал. Тайбань был нужен ему живым: только живой способен осознать позор разорения.

&  – Да. Усылуга. – Он по дружески пожал руку Горнта, зная, что варварам нравится этот обычай, хотя сам считал его нецивилизованным, отвратительным и идущим вразрез с правильными манерами, принятыми с незапамятных времен.

&  Восьмерка, ба, – число самое счастливое, потому что звучит как фа, что значит «растущее процветание».

&  Прижимистый многое растолковал ему про деньги: чего они стоят, как их зарабатывать, как не упустить, как давать в рост, рассказал о жадности китайцев и обычной ставке, по которой они дают в долг, в хорошие времена – два процента в месяц.
    «Обеспечения бери вдвое больше, чем нужно. А если его нет, то смотри в глаза тому, кто берет в долг! – орал Прижимистый. – Если нет обеспечения, поднимай процент. Потом подумай, можно ли ему доверять. Сможет ли он вернуть деньги? Работяга он или лодырь? На него смотри, болван, он – твое обеспечение! Сколько моих тяжким трудом заработанных денег ему нужно? Усердный ли он работник? Если да, то что для него два или четыре процента в месяц? Ничего. Но если ему суждено разбогатеть, то разбогатеет этот блудодей с моих денег. Сам этот человек и есть нужное тебе обеспечение! Сыну богатого можешь дать взаймы все, что угодно, если он занимает под свое наследство и у тебя есть печатка его отца. Все это будет спущено на певичек, но ничего страшного: это его деньги, а не твои! Как стать богатым? Копить! Копишь деньги, на одну треть покупаешь землю, одну треть даешь взаймы, а одну треть оставляешь наличными. Давай в долг только цивилизованным людям и никогда не доверяй гуйлао.»

&  – О, ты действительно love меня, да?! – Венера Пань говорила на кантонском, но это слово произнесла по-английски, и его сердце екнуло. Для современных китайцев английский стал языком любви: в их родном языке романтических слов не было.

&  Запирать папки в сейф небезопасно. К сейфу кто-то уже подбирался. Подберется ещё раз. Ни один сейф не защитит от идеально продуманных и согласованных действий профессионалов.



30 апр. 2011 г.

Джеймс Клавелл — Благородный дом (1/5)

Король Крыс. Азиатская сага-4

Азиатская сага-5

Джеймс Клавелл Азиатская сага Благородный дом
  “Его звали Иэн Данросс. ...

&  Иногда враг ценнее, чем друг.

&  Он открыл дверь, пропустил перед собой Армстронга и сержанта Ли, а потом вышел за ними из главной двери в салон на ступеньки трапа. Сделал глубокий вдох. В дуновении ветра он опять уловил что-то странное: ни приятное, ни неприятное, ни вонь, ни аромат – нечто странное и необычно возбуждающее. – Суперинтендент, а чем это пахнет?
    Армстронг ответил не сразу. Потом улыбнулся:
    – А это самый что ни на есть гонконгский запах, это пахнет деньгами.

&  «Китаезы не такие, как мы, – говорил его первый наставник, бывалый коп, дока во всем, что касалось Китая. – О, я не имею в виду, что все они люди нечестные, жулики или что-нибудь в этом духе, – просто они другие. Объясняясь с полицейским, китаец всегда говорит сквозь зубы и все время врет. Поймаешь негодяя с поличным, а он все равно будет лгать и выкручиваться, как смазанный жиром шест в куче дерьма. Они другие. Взять хотя бы их имена. У всех китайцев четыре различных имени: одно дается при рождении, другое – когда они достигают зрелости, третье – когда становятся взрослыми, а четвертое они выбирают себе сами. Когда они забывают одно, то, не моргнув глазом, добавляют другое. А сами их имена – господи помилуй! Китайцы называют себя лаобайсин – „старинная сотня имен". У них на весь Китай лишь сто основных фамилий, и из них двадцать звучат как Юй, восемь как Янь, десять как У, и бог знает сколько ещё таких, как Пин, различных Ли, Чэнь, Цинь, Цзин, Ван и Фу. К тому же каждое из них произносится пятью различными способами, и одному Богу известно, кто есть кто!»
    «Стало быть, определить личность подозреваемого будет непросто, сэр?»
    «Отлично, юный Армстронг! Отлично, парень! У тебя может быть пятьдесят Ли, пятьдесят Чжанов и четыреста Ванов, и ни один не будет приходиться другому родственником. Господи помилуй! В этом-то и проблема Гонконга».
    Армстронг вздохнул. Прошло восемнадцать лет, но китайские имена понятнее не стали.

&  – У вас есть враги – кто-нибудь, кто хотел бы серьезно досадить вам?
    – Есть ли у собаки блохи? Заводя друзей, не окажешься во главе компании стоимостью полмиллиарда долларов.


&  Линк ... эти деньги «посылальными». Надо всего лишь сказать «а пошёл ты» кому-то или чему-то.
    – Такие деньги имеют самую высокую цену в мире... но и достаются самой дорогой ценой. ... Не знаю, Кейси, захочешь ли ты платить такую цену.
    – Какую?
    – Не знаю. Знаю, что она бывает разной – у каждого своя – и всегда больше, чем ты готов заплатить.

&  «Где живут все эти люди? – пораженная, спрашивала она себя. – И как зарабатывают на жизнь?»

&  – Держать все в тайне – самое важное, Кейси, – сказал он когда-то, в самом начале. – Наполеон, Цезарь, Паттон – все великие полководцы – зачастую скрывали свои настоящие планы от подчиненных. Только для того, чтобы дать им – а следовательно, и вражеским лазутчикам – возможность успокоиться. Если я чего-то не говорю тебе, Кейси, это не значит, что не доверяю. Но ты не должна что-либо скрывать от меня.
    – Это несправедливо.
    – А разве жизнь справедлива? Смерть справедлива? И на войне нет справедливости. Большой бизнес – это война. Я играю в него, словно это война, и потому-то я выиграю.

&  Золотистые волосы на лобке! Какая гадость!

&  Варвары! Цзю ни ло мо на всех этих варваров! Но эта вот точно блудница, потому что перед ней стушевались все: помощник управляющего и ночной управляющий, оба евразийцы, и даже сам сладкоречивый старик, Главный Управляющий Большой Ветерок.
    – Нет, нет и нет, – умолял тот, как рассказывали Чжану.
    – Да, да и да, – отвечала она, настаивая на том, что будет жить в спальной половине люкса «Благоухающая весна».
    Именно тогда Досточтимый Мэн, первый носильщик и глава триады, а следовательно, главный в отеле, разрешил неразрешимое.

&  – Удивительно, что такую ключевую должность занимает женщина.
    – Она моя правая и левая рука и лучший из моих исполнителей.
    – Почему же тогда вы не сказали ей о нашей сегодняшней встрече?
    – Одно из первых правил выживания: оставляй выбор за собой.
    – То есть?
    – То есть я веду бизнес не на коллективных началах. Кроме того, мне нравится экспромт, и я люблю оставлять некоторые операции в тайне.

&  – Очень хорошо, мистер Бартлетт, давайте на этом и остановимся. Что бы вы ни предприняли, это будет интересно. Будет интересно посмотреть, умеете ли вы держать нож.
    Бартлетт непонимающе уставился на него.
    – Это старинный китайский кулинарный термин, мистер Бартлетт. Вы умеете готовить?
    – Нет.
    – А я люблю это дело. Китайцы говорят, что очень важно правильно держать нож, что нельзя им пользоваться, пока этому не научишься. В противном случае можно порезаться и с самого начала все испортить.

&  – Ваш отец хотел, чтобы вы стали солдатом?
    – Нет. Как и Макиавелли, Сунь-цзы писал больше о жизни, чем о смерти, и больше о выживании, чем о войне…

&  – Сунь-цзы очень точно выразился насчет объявления войны, мистер Бартлетт. Очень плохо начинать войну, говорит он, если в этом нет необходимости. Цитирую: «Высшее мастерство военачальника в том, чтобы сломить сопротивление противника без боя».

&  – Почему люди в старости столь разительно меняются – становятся такими отвратительными и злыми? Особенно женщины?
    «Из-за моды, – мог бы сразу ответить на это Данросс, – и потому ещё, что мужчины и женщины стареют по разному. Несправедливо? Да, но это неоспоримый факт. Женщина замечает, что на коже появляются складки, кожа обвисает, лишается упругой свежести, а её мужчина по-прежнему глядит молодцом, и ему ещё строят глазки. Она видит молодых куколок и приходит в ужас от мысли, что они уведут её мужчину, а в конце концов так и случается, потому что ему надоедает вечное брюзжание и подпитываемая ею самой агония самобичевания, и, конечно, из-за присущего ему бессознательного стремления к молодым...»
    «Айийя, ни один афродизиак в мире не сравнится с молодостью, – говаривал старый Чэнь-чэнь, наставник Иэна. – Ни один, юный Иэн, ни один. Нет такого, нет, нет и нет. Послушай меня. Началу ян нужны соки инь, но молодые соки, о да, они должны быть молодыми, соки, которые продлят твою жизнь и напоят ян – о-хо-хо! Запомни, чем старше твой „мужской стебель", тем больше ему нужна молодость, перемена и молодой пыл, чтобы его жизненная сила била через край. Чем чаще „мужской стебель" пускают в дело, тем больше он приносит радости! Но не забывай одного: как бы ни была бесподобна эта услада, восхитительная, неземная, ох какая сладкая и ох какое удовольствие приносящая „прелестная шкатулка", что гнездится у них между ног, берегись её! Ха! Она – западня, засада, камера пыток и гроб твой! – Старик хихикал, и его живот прыгал вверх и вниз, и слезы текли у него по лицу. – О, боги восхитительны, верно? Они даруют нам рай на земле, но ты познаешь настоящий ад при жизни, когда твой „одноглазый монах" не сможет поднять голову, чтобы войти в рай. Судьба, дитя мое! Это нам суждено – страстно желать „ненасытную ложбинку", пока она не пожрет тебя, но ох, ох, ох...»
    «Должно быть, она тяжела для женщин, особенно для американок, – думал Данросс, – эта травма старения, неизбежность того, что оно наступит так рано, слишком рано. И в Америке это хуже, чем где-либо ещё.
    Зачем мне изрекать истину, которой вы уже, наверное, прониклись до мозга костей? Зачем говорить, что американская мода заставляет вас гнаться за вечной молодостью, которую не может дать ни Бог, ни дьявол, ни хирург? Вы не можете быть двадцатипятилетней в тридцать пять, или выглядеть на тридцать пять, когда вам за сорок, или на сорок пять, когда перевалите за пятьдесят. Простите, я знаю, что это несправедливо, но это факт.

&  Мой отец говаривал: сомневаешься – спроси.

&  Сян ю, «ароматная смазка», – это деньги, отступные, комиссионные, которые все китайские рестораны, большинство компаний, все игорные дома, дансинги, женщины легкого поведения платили триадам, той или иной форме триад, по всему миру.

&  – Иногда мне кажется, что я совсем не понимаю вас, тайбань. Что ещё мы можем сделать сейчас для Джона Чэня? Ничего. Все, что в наших силах, мы сделали. Когда принесут требование о выкупе, мы поторгуемся и заплатим, и все будет, как и было. А вот сделка с Бартлеттом – дело важное, очень важное, очень-очень важное, что бы ни случилось, хейя? Mo цзин, мо мин. Нет денег – нет жизни.

&  – Босс вызывает нас, срочно.
    Сердце Армстронга замерло.
    – А? Меня? За каким чертом я ему понадобился?
    – Наше дело не спрашивать почему, наше дело – наложить в штаны по его команде.

&  – Это будет ужас, но не катастрофа.

&  «Что делать?»
    – Смеяться, – произнес он вслух. – И биться насмерть.

&  – Я не хочу попасть в ту же ловушку, в которую мой предшественник угодил после Суэца.
    – О! Вы имеете в виду фиаско пятьдесят шестого года, когда Эйзенхауэр снова предал нас и наступление Великобритании, Франции и Израиля на Египет из-за национализации Насером канала провалилось? {...} А известно ли вам, что лишь несколько часов отделяло нас от победы, когда он пригрозил немедленно заморозить авуары Великобритании, Франции и Израиля в Штатах, если мы не выведем войска из Египта? Думаю, все наши сегодняшние проблемы на Ближнем Востоке коренятся в этом решении Соединенных Штатов. Да. США первыми непреднамеренно санкционировали международное пиратство и создали прецедент на будущее. Национализация! Просто смешно! Сюда больше подходит слово «грабеж». Да. Эйзенхауэр действовал вопреки здравому смыслу.

&  – Имейте в виду, что Панамский канал будет потерян для Америки .
    – Но это просто смешно!
    – О, не надо удивляться, мистер Данросс! Это же так просто. Десять-пятнадцать лет кропотливой работы противника, обилие либеральной болтовни в Америке, а также умелая помощь доброхотов, верующих в изначальную чистоту человеческой природы, да добавьте сюда небольшой объем хорошо просчитанной пропанамской агитации, студентов – предпочтительно, ах, всегда эти студенты, – которых исподволь ловко направляют несколько отлично подготовленных, терпеливых, профессиональных агитаторов, а ещё законспирированных умельцев из КГБ с его финансами и долговременным планированием – и пожалуйста, через какое-то время канал может перейти из рук США в руки противника.