& Выигрыш получался приличный. Уже заплатившие за вход в Португалию евреи будут вынуждены снова платить – теперь уже за выход. Ясно, что они тут же начнут скидывать вывезенный из Арагона товар по дешевке, и казначеи Высоких Сторон уже обговорили цену, до которой следует довести отчаявшихся евреев.
Затем обнаружится, что преодолеть новые пограничные и таможенные препоны смогут лишь немногие, и вот тогда среди еврейских общин начнется раскол.
Это был самый важный момент. Профессионально жадные казначеи предлагали вообще никого не выпускать, но подобная мера опять-таки вела к объединению общин и племен. Дабы этого не допустить, следовало устранить влияние элиты, а для этого еврейскую элиту следовало выпустить из страны.
& Бруно вообще уже многое знал о человеке.
Он знал, что человеком движет страх, корысть и гордыня, то есть пожизненное падение, – именно так затяжное падение прикованного к часовой цепи камня движет весь механизм.
Он знал, что десять заповедей, как и вообще приличия, – всего лишь балансир, помогающий удерживать все шестерни в одной плоскости, дабы их «не болтало».
Он знал, что общественное положение – это пазы шестерни, титул – это размер шестерни, а богатство – количество зубьев. Все эти черты шестерен могут быть какими угодно, и только сопряженные зубья должны прилегать идеально. Иначе механизм наполнится скрежетом и начнет разрушать самое себя.
«Но вот чем люди прилегают один к другому?»
& Все прошло в точности так, как предполагал Томазо. Узнав о жутком указе португальской Короны, евреи сначала впали в оцепенение, затем начали яростными толпами собираться вокруг своих раввинов, бывших секретарей, казначеев и прочих важных фигур и... ничего более. Элита, прекрасно понимающая, что для нее щелку оставили, разделять свою судьбу с народом не спешила.
– Мы послали делегацию королю, – внятно, так, чтобы поняли все, объясняли они, – и нам обещали рассмотреть нашу просьбу в ближайшее время.
И одновременно с этим по бросовым ценам скидывался весь ввезенный в Португалию товар, а семьи раввинов, казначеев и секретарей грузились на суда и немедля выходили в море.
В Ордене знали, в сколь круглую сумму обошлись эти рейсы элите; Орден эти суда и обеспечил.
& – Вы, сеньор Томазо, один знаете, как снять с одной овцы семь шкурок, – выразил свое восхищение секретарь Лиссабонского отделения.
– Девять, – поправил его Томазо. – Мы сняли с евреев девять шкур.
Так оно и было, если считать облегчение монеты, конфискацию ссудных лавок и обменных контор, скупку еврейских пастбищ и виноградников после указа об изгнании, изъятия по пути следования, таможню, плату за вход в Португалию, оптовую продажу евреев португальской стороне, будущие доходы от скупленного по дешевке товара и предоставление судов для бегства.
– Я бы и десятую шкуру снял... для ровного счета, – улыбнулся Томазо, – но что-то воображения уже не хватает...
& – Кстати, как там у тебя с евангелистами? Все никак?
Томазо лишь развел руками. В самом начале кампании он подключил ребят из Лиги, и те всеми силами поддерживали бойкот произведенных еретиками товаров. Предполагалось, что евангелисты дрогнут и покаются. Однако еретики просто сбрасывали цены до себестоимости, и качественный товар евангелистов не просто уходил – улетал!
Церковь нажала еще сильнее! И все стало еще хуже. Евангелисты оказались в положении вероотступников, а потому после двух-трех взысканий и получения статуса рецидивиста каждого из них ждал костер. Понятно, что они просто побежали. Томазо связался с ведущими таможенные дела инквизиторами, распорядился усилить посты, но все без толку. Даже ремесленная элита – часовщики предпочитали уйти в дикую горную Швейцарию, нежели сдаться и всю жизнь, строго раз в неделю исповедоваться какому нибудь «каплуну».
& Австриец методично откусывал от папского пирога один кусок за другим. Занял Майорку, вошел в Неаполь, позволил англичанам начать штурм Гибралтара, добился от попавшего в плен короля Франции свободы для всей Голландии... Естественно, что благодарные голландцы начали топить флоты его противников и перехватывать суда с черными рабами еще активнее. А между тем основой долговременного могущества Церкви были отнюдь не реквизиции, а как раз рабы. Но все упиралось в цену черного работника, а ее диктовала целая банда перекупщиков.
– Сами португальцы и мышь в амбаре не поймают, – как-то пошутил Генерал.
Это было так:
поймать черного дикаря мог только такой же черный дикарь, а потому единственным поставщиком рабов был Негус эфиопский. У него рабов покупали османы, у османов – португальцы, и лишь затем, с начетом убытков от утопленных голландцами судов, рабы попадали в руки Церкви.
& – Прочитай очень внимательно, и не дай бог тебе хоть в чем-нибудь отступить от его рекомендаций!
Томазо впился глазами в текст. На нескольких листах с ревнивой дотошностью Папа излагал то, что волновало Его Святейшество более всего. Отныне и навсегда еврейкам запрещались платья из парчи, шелка, тонкой шерсти и даже просто качественного полотна. Запрещалась также бархатная или парчовая отделка и любая одежда оливкового цвета.
– Значит, это правда?! – не выдержал Томазо.
Генерал только развел руками.
Это была старая, обросшая домыслами история. Говорили, что, когда Папа был совсем еще молодым, некая еврейка, одетая в платье благородного оливкового цвета, нагло отбила у него мужчину. С тех самых пор Папа ни евреек, ни самого этого цвета не переносил – до истерик.
Далее Его Святейшество мстительно запрещал этим бесстыдницам украшать себя золотыми брошками и нитями жемчуга – как на шее, так и вокруг головы, а также носить мавританскую бижутерию, юбки из нити bermeia ну и, разумеется, пальто с высоким воротником.
& – А почему так мало учеников?
В классах заполнивших всю страну колледжей Ордена воспитанников было вдвое больше.
– А как же иначе, сеньор? – виновато улыбнулся учитель. – Я ведь должен добиться понимания предмета.
Несмотря на явную нищету, евреи категорически запретили давать одному учителю более двадцати пяти детей. Иначе, считали они, ухудшения образования не избежать.
И вот тогда Бруно понял все. Шестеренки отказывались быть шестеренками, а то, что произошло с ними в пожарах библиотек и пытках водой, столь почитаемых Трибуналом, более всего походило на закалку деталей курантов. Инквизиторы, сами не понимая, что делают, намертво закрепили в иноверцах их брезгливое нежелание иметь хоть что-нибудь общее с машиной Церкви. Теперь иноверцев было проще отправить в плавильные печи, нежели переточить под нужный размер.
& – Что меня ждет?
– То же, что и всех сеющих: жатва.
& Бруно читал «Город Солнца»... и довольно быстро понял, что ... тот, кто написал эту книгу, был весь в тумане мечтаний.
С многословием человека, никогда ничего не делавшего своими руками, он взахлеб описывал семь стен чудесного города, построенных по образу орбит семи планет, а также бесчисленные арки и галереи, лестницы и колоннады, бастионы и башни. В общем, театр.
А уж когда Кампанелла дошел до описания собранных в городе диковин, Бруно хохотал над каждой строкой до изнеможения. Якобы необходимая для образования горожан коллекция рыб, включая рыбу-цепь, рыбу-член и рыбу-епископа, в точности похожих на свои прототипы, была откровенной отсебятиной, не имеющей ничего общего с ясными, практичными идеями Бруно.
И только когда Кампанелла дошел до описания системы управления Городом Солнца, часовщик начал узнавать свои идеи. Вслед за Бруно писатель жестко поделил сферы управления между ключевыми регуляторами хода. Одному было велено следить за пополнением населения, другому – за обороной города, а третьему – за развитием умов. И каждому из них строго запрещалось изучать науки вне сферы их обязанностей.
Неплохо Кампанелла описал и центральный принцип устойчивости механизма – равномерное распределение нагрузки. Надо было строго следить, чтобы ни одна шестерня Города не имела больших благ, чем остальные. Ибо если шестерня получает больше, ее начинает греть, затем накалять, и тогда шестерня «садится» и съедает зубья либо вылетает из пазов. Бруно видел это многократно: стоит подмастерью разбогатеть, и он перестает работать и начинает подумывать о том, чтобы изменить свое положение.
А когда Кампанелла дошел до процедуры зачатия детей, Бруно с изумлением увидел, что его превзошли! Добиваясь усредненного потомства, Кампанелла думал сочетать толстых с худыми, старых начальников с юной прислугой, а легкомысленных резвушек с учеными мужами. И делать это полагалось только при благоприятном расположении планет, под прямым руководством опытных наставников.
& – Скоро срок истекает, – усмехаясь, объяснил ему один из матросов. – Кто не успеет, всех – в рабство...
– Я слышал, у кого денег нет, – подключился второй матрос, – жребий бросают, кому из семьи добровольно, до срока в рабство продаваться, чтобы остальные смогли места на корабле оплатить.
– И что... им всем разрешают выезд? – удивился кое-что знающий Бруно. {...}
– А почти никто не вырвется, сеньор Хирон, – улыбнулся ему секретарь. – Мы с генуэзцами договорились.
– О чем? – не понял Бруно.
Секретарь улыбнулся еще шире.
– Здесь евреи платят за вывоз – нашим же людям, а в море их просто «дочищают» и сбрасывают за борт. Чисто и аккуратно. Никто еще не догадался. Доходы с генуэзцами – пополам.
– Действительно умно...
Даже ему было чему учиться у Ордена.
– Эх, если бы еще неаполитанцы да турки не мешали... – мечтательно вздохнул секретарь. – Но они уперлись; говорят, «нам самим хорошие мастера нужны», вот и перебивают... наш доход.
