Хольм ван Зайчик — Дело непогашенной луны

Плохих людей нет — 7

~ И тут "еврейский вопрос"?! Ну-ну.
— Жуткий спойлинг в предисловии. Фу.

*  Блез Паскаль:

Почему нас не сердит тот, кто хром на ногу, но сердит тот, кто хром разумом? Дело простое: хромой признает, что мы не хромоноги, а недоумок считает, что это у нас ум с изъяном. Потому он и вызывает не жалость, а злость.

*  Блез Паскаль:

С какой легкостью и самодовольством злодействует человек, когда он верит, что творит благое дело.

*  Жизнь течет в полном соответствии со старинной поговоркой: злые вредят, а добрые — мучают.
*  Простые ответы даются на один день, а уже назавтра они вызывают лишь новые вопросы.
*  Драконова доля духовной энергии человека уходит на нескончаемые и порой весьма болезненные поиски компромиссов с теми группами, в которые он включен и не может не быть включен: с семьей, с одноклассниками, с сослуживцами, с государством... Суть компромисса всегда одна и та же: и на сосну залезть, и не оцарапаться. И себя не потерять, и в одиночестве не оказаться.
*  {...} раб — обязательно хам, а уж хам — непременно в душе раб. Свобода злословия — любимая свобода рабов...
*  — Грош цена убеждениям, которые не выстраданы.
    — Но если у людей иные убеждения, почему они должны страдать не из-за своих, а из-за ваших?
    — Порядочный человек не может иметь иных, чем у меня, убеждений, — тихо и твердо сказал Мордехай.
    — Понятно, — послышалось сзади через мгновение. — Вы беспощадно добрый человек.

---

*  Он затеял размышлять. И размышлял вот о чем: всякое учение подразумевает толику духовного насилия — для воспитания молодых и неокрепших, для поддержания падших духом и отчаявшихся, для вразумления усомнившихся... Стало быть, учить других обязательно тянутся люди, которым просто-напросто нравится командовать и заставлять. Именно они оказываются активнее и авторитетнее всех. Но без веры человека нет, значит, этого не избежать. И значит, единственное спасение — пусть это тоже полумера, но другой не выдумать вовсе, — это чтобы в обществе {...} всегда уживалось несколько учений, тогда авторитарные личности каждого хоть как-то будут уравновешивать друг друга. Если религия, или вообще какая-то система взглядов, окажется единственной — все властолюбцы постепенно сконцентрируются в ней, и она раздавит общество, как грузовик давит попавшую под колесо лягушку...
*  Наверное, всякому человеку, да и всякому народу, до поры кажется, будто он особенный, а потом жизнь с треском берет свое.
*  Что же касается некоторого предубеждения шикльнахеровцев к евреям... Отметьте себе: я сам еврей, и потому меня никак нельзя заподозрить в антисемитизме. Да, этот пункт их программы... я бы сказал даже — пунктик, — и Цорэс снова кинул в объектив блистательную улыбку, — никак не может вызвать у меня симпатию. Но грош цена была бы свободе, если бы ею могли пользоваться только те, кто нас полностью устраивает. Вольтер сказал когда-то: я не разделяю ваших взглядов, но не пожалею своей жизни, чтобы вы могли их открыто высказывать. Прошло более полутора веков, но эта великая мысль не потускнела. Давать свободу высказываться лишь тому, с кем ты согласен, — все равно что добиваться свободы лишь для себя. Это и есть тоталитаризм. А вот дать свободу тому, с кем ты заведомо не согласен, тому, кто тебе антипатичен, как раз и есть истинная демократия. На этом оселке проверяются ее приверженцы, на этом пробном камне Господь отличает агнцев демократии от ее козлищ...
*  На бесовщину валить ответственность — невместно, и не в принципах Богдана то было: минфа всегда полагал, что ежели смог что хорошее человек — то беспременно с Божьей помощью, а уж коли нет — то сам виноват и никто кроме.
*  Обсуждать имеет смысл лишь то, с чем можно что-то общими усилиями поделать.
*  Учитель говорил: тот, кто пренебрегает чаяниями ближнего, никогда не возвысится до чувств благородного мужа, а тот, кто понял ближних, не может оставаться равнодушен к соседям.
*  Благородный муж руководствуется не тягою к удовольствиям, а стремлением выполнить свой долг наилучшим образом.
*  — Еще великий Учитель наш Конфуций бился над вопросом, как достичь наилучшего соотношения свободы и долга в жизни. И всякий человек с тех пор, в общем, всю свою жизнь занят тем же.
*  Интересная штука — чужое наречие, вроде психологической кляксы: о чем думаешь — то в ней и увидишь.
*  Нигде, кроме семьи, нельзя научиться любить людей, которые не друзья тебе, не единочаятели, не коллеги и не возлюбленные, которых не сам ты выбрал, но судьба посадила вас в одну лодку; людей, которых надо любить просто потому, что надо, потому что любить их — правильно, а не любить — неправильно. Со всеми их отличиями от тебя, со всеми их недостатками, так бьющими в глаза при каждодневном совместном бытии. Терпеть этих людей, прощать, умиляться на них, бескорыстно заботиться о них и благодарно принимать их заботу, столь же неумелую и неловкую, сколь и твоя, по крупицам находить взаимопонимание — не растворяясь, однако ж, а сохраняя, развивая, раскрывая себя. Не научишься смладу — потом это чудо уж вовек тебе не откроется; так и будешь ненасытным перекати-полем кататься по чужим, никогда не становящимся тебе родными жизням, распевая всего-то две немудрящие и, сказать по правде, довольно занудные песенки: боевую (даешь свободу личности!) и жалостную (ах, как одинок человек!).
*  Самый чистый из доступных людям восторгов: восторг понимания.

-- Мордехай Ванюшин=Сахаров+Мордехай Вануну? Бред, ну, бред.

*  Великий учитель наш Конфуций сказал: „Бо-и и Шу-ци не помнили прежнего зла, поэтому и на них мало кто обижался".
*  Цзы-ю, один из лучших учеников Конфуция, сказал: „Надоедливость в служении государю приводит к позору. Надоедливость в отношениях с друзьями приводит к тому, что они будут тебя избегать".
*  — По-моему, вы делаете большую ошибку. Вы великий ум, но то, что вы предлагаете, обобщенно, как ваша физика. Мы так не можем. Люди вообще, народы вообще, покаяние вообще... Чтобы кто-то что-то почувствовал, вы должны говорить конкретно: кто, в чем, когда. Да, так вы, возможно, наживете себя врагов. Но лишь так у вас и единочаятели появятся. Люди мыслят и тем более чувствуют очень конкретно... Очень конкретно. Они не могут переживать из-за абстракций. Вы будто какую-то теорию гравитации нам рассказали. Отсюда получаем, следовательно, путем несложных расчетов легко убедиться... И при этом хотите, чтобы сердце у меня сжималось, будто речь идет о моих собственных детях. Так не бывает.
*  — А что это у тебя? — пролепетала она едва в состоянии говорить: так наваливалась дрема.
    — Что?
    Вместо ответа она лишь тронула широкую повязку на его скрипучем, черной кожи предплечье — на повязке странно и как-то неласково растопыривал четыре черные гнутые лапы непонятный крест.
    Отец, словно не зная, что у него на руке, скосил глаза вниз, присмотрелся и ответил не сразу.
    — Это знак моей новой работы, — объяснил он потом.
    — А какая у тебя новая работа? — спросила Магда.
    — Видишь ли, Магда... На свете очень много плохих людей. Если бы их не было, хорошим людям никто не мешал бы быть хорошими. Не было бы ни богатых, ни бедных, ни угнетенных, ни угнетателей, ни обиженных, ни обидчиков... Все были бы счастливы. Но плохие люди иногда очень упрямы. Их нельзя ни уговорить, ни убедить, ни перевоспитать... Чистый и добрый мир — это мир без плохих людей. Я буду стараться сделать мир чистым.
    — А куда денутся плохие люди? — спросила она. Даже сонная, она не могла не удивиться. Люди такие разные, и отделить одних от других так трудно... Ей представилась громадная, уходящая за горизонт толпа и папа на трибуне под красным флагом, посреди которого — черный крест с крючками, точь-в-точь как на его повязке; и он в громкоговоритель кричит тем, кто внизу: «Хорошие — налево, плохие — направо!» И толпа, рокоча, начинает превращаться из бессмысленного хаоса голов в две стройные шеренги; хорошие счастливы, улыбаются, целуются, потому что у них впереди счастье, — а плохие только злятся, ведь их туда не возьмут.
    — Вот я как раз и занимаюсь тем, чтобы они куда-нибудь делись и уже никогда не могли бы мешать хорошим.
*  — Каждый день то звонит, то электронные письма катает... Ему там нравится.
    — Чем?
    — Ну... Всем. Свободней как-то. Здесь, честно говоря, порой достают: то не соответствует поведению благородного мужа, это не соответствует поведению благородного мужа... Сяо [ — сыновняя почтительность. Одна из основных добродетелей конфуцианства], бу сяо* [Бу сяо — сыновняя непочтительность. В традиционном китайском праве — не только вопиюще неэтичное поведение, но и уголовное преступление, причем из ряда самых серьезных; в списке Десяти зол (то есть наиболее тяжких человеконарушений), в начале которого фигурировали такие деяния, как государственная измена, мятеж, покушение на особу императора и членов его семьи, сыновняя непочтительность стояла на седьмом месте]... Вот уж воистину: автократия воспитывает себе подданных, демократия дает своим гражданам жить, как им нравится! Там на благородных и мелких не делят, там всякий человек уважаем и хорош...
    — Невоспитанным людям порой хочется ужасного... — задумчиво произнесла Соня.
*  ...точно с долгой горы аккуратный пожилой лыжник, не показателей алчущий, но здоровья да радости...
*  Вспоминал и первый свой прилет сюда... — как недавно это было и как давно... Не оборотами Земли вокруг солнышка меряется жизнь, а личными культурными, как говорят древнезнатцы, слоями: заглянешь в свой душевный палеолит, а там ты сам и бродишь, вроде тот же, что ныне, но по сути — питекантроп невразумленный; зато, правда, темпераментный — потому что дикий...
*  Идеалы — суровые наставники. Без них жизнь пуста и ничего не значит; в сущности, она мало чем отличается от жизни улитки в ее витом домике, и когда небеса начинают варить ее, то нередко даже перцу забывают добавить. Была и нет, и никто не заметил, не почувствовал даже — ни вкуса, ни запаха... На равных ты начинаешь говорить с небом, лишь когда пытаешься найти для своей жизни некий высший смысл — потому что именно это пытается сделать для всех нас небо; только когда ты отвечаешь ему тем же, вам есть что сказать друг другу. {...}
    Ведь если не предлагать людям смысла — им, при всех их умениях и навыках, некуда станет жить. Умения станут ненужными, навыки — лишними, потому как что ими делать, если цели нет?
    Но зато может прийти час, когда идеалы спросят: а чем ты готов пожертвовать ради нас?
    И тогда остаешься один-одинешенек: бесконечная тьма и тяжелая красная стена выбора: останешься здесь, со всеми? шагнешь на ту сторону? И ты, крохотный невесомый пузырек...
*  Мы натужно разбираемся с хитросплетениями своих жизненных путей — а скольких хороших людей при этом раним... Господи помилуй!
*  ... Вэйбин в ночном переходе гордо стоял по стойке «смирно» только для самого себя и своей совести. {...}
    Умение испытывать высокое чувство выполненного долга, просто стоя в одиночестве по стойке «смирно», умение гордиться этим — дорогого стоит.
    Может, этим-то и объясняется удивительный дар Цветущей Средины меняться, оставаясь при том собою? Идти в ногу с веком — и все же сохранять поражающее своеобразие? Обновлять способы, оставляя в неприкосновенности главные, сокровенные смыслы? {...} Ведь для надежной основы умение хранить великое постоянство, не клубясь бесформенно из-за нескончаемых изменений, не суетясь с обстоятельным и порою даже грозным видом, не сжигая вечно каждый свой вчерашний день, дабы изобразить перемены и притвориться обновленным, — особенно важно...
*  — Вы канал общеимперских новостей смотрите?
    Гречкосей отрицательно покачал головой и вдруг жалко улыбнулся.
    — Ничего не смотрю. Я спрятал голову под крыло, — признался он.
    Богдан на миг даже растерялся от этой откровенности; а потом тронул бывшего физика за локоть. Мол, ничего; мол, это еще не самый страшный способ борьбы с собственной жизнью, если она вывернулась из рук и уже безо всякого смысла упруго заплясала сама по себе, как вырвавшийся пожарный шланг; во всяком случае, не самый кровавый способ...
*  — В добрый путь, Богдане. Не кручинься. Можно так сказать: легче верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели благородному мужу идти прямо, не искривив среднего ни вправо, ни влево.
    — Я знаю, отче, — сказал Богдан. — Но очень иногда хочется, чтобы хоть что-то было просто!
    Памфил покачал головою.
    — Телу просто, — сказал он. — Моргать просто. Потеть просто. Животом урчать просто. Поэтому-то столь многие люди в наш благоустроенный для тел век не хотят иметь душу. Уж очень много, дескать, с нею хлопот. Не слушают ее, прикидываются, будто ее нет... А как без души?
*  Когда ланчжун впервые оказался в Ханбалыке, его, помнится, удивила привычка ханьцев пить чай из маленьких чашек, а кофе — из больших. Некоторое время он недоумевал, пока наконец не понял, что кофе — это, в сущности, бурда, которая и в сравнение не идет с хорошим чаем, а хороший чай надобно пить именно так: из маленьких чашек крохотными глоточками. И уж вовсе нелепым в глазах ланчжуна выглядел обычай Богдана пить чай с сахаром. Нет, право же, у каждого свои странности, но и странностям есть предел: зачем же чай портить...
*  «Как это хорошо и правильно, — думал Богдан, — что в священных книгах по любому поводу написано столько разного. Никогда не встретишь однозначности. Всегда найдешь взаимоисключающие предписания. Можно подыскать божественные оправдания любым побуждениям, благородные мотивы самым разным поступкам. Но это вовсе не изъян! Те, кто ищет в текстах противуречия и глумится над ними, — глумится на самом деле над уважением Неба к человеку, потому что именно этими противуречиями и дается свобода воли. В том-то и отличие Писаний от, скажем, простенького софта, а того, кто создан по образу и подобию Божию для самостоятельной и ответственной жизни, — от ноутбука, который Бог наскоро пристроил у себя на коленях, чтобы набросать письмецо соседнему Всевышнему... Важно, что человек пишет сам, своей рукой».
*  ...пожилые подданные вполне еще помнят свое [молодое] житье-бытье, причем — как все, что ушло вместе с юностью и не грозит возобновиться, — помнят с симпатией.
*  Теория — это прекрасно, это благородно, но каждодневная практика... Скажу вам честно — она очень разрушительно действует на идеалы.

--- Работа Ванюшина «Эстер-цзюань глазами честного человека». Фу. "Не верю!"
      То, что такое пишется постоянно и многими — не вопрос. Но то, что учёный ранга Ванюшина напишет такую галиматью на уровне интернет-форума и драчки в жж, это, извините, бред.
      Злободневность текста — оправданна. А вот достоверность — увы, хромает.

*  — Ну и? — спросил Гойберг. Богдан помедлил.
    — Комментарии к «Эстер-цзюань», еч Арон — это ведь тоже, по большому счету, одно огромное бу сяо. Очень легко сейчас быть добрее и умнее тех, кто жил сто, пятьсот, тысячу лет назад. Прошлое — и отец нам, и мать. Кто не любит родителей, потому что они не идеальны, — тот никогда не захочет иметь детей, подсознательно страшась, что они отплатят ему той же монетой. Кто ненавидит свое прошлое, — лишает себя будущего. Кто старается, чтобы ты возненавидел свое прошлое, — тот старается лишить тебя будущего. Даже если он делает это непроизвольно, из лучших побуждений. Человеколюбие не в том, чтобы посыпать пеплом голову себе или, тем паче, другим, — а в том, чтобы в мире, где за тысячи лет все успели по сто раз обидеть всех, жить как ни в чем не бывало. И только сыновняя почтительность позволяет это уразуметь.
*  Только совсем пропащие люди окончательно портятся от сообразных похвал и начинают капризничать да колобродить, вожделея славословий вовсе уж несообразных; на людей же совестливых доброе слово воздействует вдохновляюще — они тянутся к добру, которое им было приписано, и, пусть хотя бы задним числом, начинают все более и более соответствовать прекрасному образу... Великую ошибку совершает тот, кто полагает, будто улучшить людей можно, лишь бесперечь указывая им на их недостатки, — напротив, раньше или позже он лишь ожесточит даже самое доброе и смиренное сердце и дождется того, что в оном останется только: ах я плохой? ну тогда держись!
*  Например, Магда уже сейчас, всего-то на пятом часу знакомства с проблемой, почему-то предощущала, что, скорее всего, правы фузяны. Именно о них написан «Арцах-намэ».
    Ах, если бы кто-то сейчас объяснил бедной женщине: ее переходящее в уверенность подозрение возникло оттого лишь, что среди услышанных ею сегодня впервые звуков кавакашаньской речи только у фузянов согласные звучат очень твердо и потому напоминают ей ее родной немецкий! Если бы кто-то подсказал: то, что мы именуем справедливостью, — частенько всего лишь наши предрасположенности, вызванные уж такими мелочами, о которых наш разум порой и не подозревает; и потому, справедливостью бряцая, надобно соблюдать особую осторожность.
    Но некому было ей это объяснить...
    Впрочем, она бы и слушать не стала.
*  Конечно, их попытались не пустить. Остановитесь, это же закрытое заседание, там все так сосредоточены, там судьбы решаются, что вы, как можно... Мордехай ушел бы, вероятно, несолоно хлебавши — да и хваленые творцы новостей наверняка спасовали б. Стоило ехать в такую даль, чтобы смиренно и безвольно кивать в ответ на вежливое, но безапелляционное «нельзя!». «Вы что, не понимаете, кто приехал?!» — сразу закричала Магда. И дальше все как по маслу: одного вэйбина громко назвать бандитом, другого — нацистом, третьему — пощечину, а когда тот попытался перехватить ее руку, чтобы защититься от следующей оплеухи, — уже под жадно распахнувшимися буркалами телекамер, под хворостяной треск и полыхающий перепляс фотовспышек, — в полный голос закричать о насилии... Надо было либо на глазах у всего мира и впрямь арестовывать ее, причем поскольку муж нипочем бы того не стерпел — вместе с ним, с великим оружейником, справедливцем и свободоробцем, либо махнуть рукой и подчиниться: воевать с сумасшедшей бабой — себе дороже...
*  — Я... ты... знаешь, он... э-э... конечно, не согласен с тобой, но когда ты уходила... по-моему, он смотрел на тебя с уважением... Спасибо тебе, Магдуся, ты... ты сделала невозможное. Ты нам всем открыла глаза...
    Она слабо улыбнулась и с благодарностью положила голову ему на плечо. Только теперь ее начала бить нервная дрожь.
    — Я старалась, — тихо ответила она.
    «Ну не убивать же мне ее», — в сотый раз механически думал Буинян; его будто заклинило на этой мысли, и никаких иных не зарождалось.
*  — Еще раз повторить? — поинтересовался Баг, тяжело глядя борцам за справедливость под ноги: любое наступательное движение начинается с ног.
*  — Довожу мудрость: люди делятся на тех, у кого есть геморрой, и тех, у кого он будет. Вы к какому сорту себя относите?
*  — Но... Понимаете, дело в том, что... как бы это сказать... — замялся Баг.
    — Говорите как есть. Вы честный, искренний человек, я это чувствую, а понимание придет через слова.
*  Проблема смешная, но люди-то переживают всерьез! К серьезным переживаниям всегда надо относиться бережно.
*  Свобода, конечно, есть свобода, а свобода от сих до сих, ограниченная чиновниками, — уж не свобода, а просто тюремная прогулка, да и обмен информационный тоже может быть либо всеобъемлющим, либо никаким; и остается уповать лишь на то, что воспитанный человек уже без всякого насилия со стороны, просто сам по себе, будет испытывать гадливость и желание тихо отстраниться, встречая не совсем достойные благородных мужей образчики приволья... Не ярую ненависть, не шумное возмущение даже, не желание все переделать к лучшему — нет, достаточно просто гадливости. А если иначе — тогда беда. Пчела свободно летит от цветка к цветку, муха тоже свободно летит от одной навозной кучи к другой — и никто не в силах заставить их желать поступить иначе, то бишь вопреки собственной природе. Ведь есть люди, которым пакости о тех, кто известен и чтим, — сладостны, ибо так они возмещают умственное и духовное бессилие свое, возвышаются в собственных глазах, становятся вровень с теми, кто вел, да и ныне ведет ту или иную из громадных семей, составляющих человечество. Подобные люди готовы платить тем больше, чем большую гадость кто-то измыслит и поднесет им на блюдечке с голубою каемочкой.
*  В конце концов, это тоже уж было в веках — слово «хам» неспроста возникло... [«Ной начал возделывать землю и насадил виноградник; и выпил он вина, и опьянел, и лежал обнаженным в шатре своем. И увидел Хам наготу отца своего, и, выйдя, рассказал двум братьям своим. Сим же и Иафет взяли одежду и, положив ее на плечи свои, пошли задом и покрыли наготу отца своего; лица их были обращены назад, и они не видали наготы отца своего. Ной проспался от вина своего и узнал, что сделал над ним меньший сын его, и сказал: проклят; раб рабов будет он у братьев своих». — Быт. 9:20-25] С библейских времен ничего, в сущности, не изменилось: раб — обязательно хам, а уж хам — непременно в душе раб. Свобода злословия — любимая свобода рабов...
*  Можно еще понять жестокость ошеломленных людей в схлестнувшихся толпах; но понять изуверство тех, кто хладнокровно, в тиши кабинетов, с каким-то извращенным наслаждением смакует жестокость чужую, накачивая ею мир — а то, мол, сдуется, как мячик, скакать перестанет, что с него, мирного, тогда проку? — было нельзя иначе, кроме как: чем хуже, тем лучше.
*  Правду говорят: знание лишним не бывает.
*  Смелость равнодушия — страшная вещь. Многое ты стесняешься или не решаешься сделать, боясь показаться бестактным и назойливым, или избегаешь, потому что поступок представляется тебе недостаточно человеколюбивым или не вполне сообразным... А вот после такой пощечины ты можешь все. Становишься всемогущим. Просто это всемогущество тебе самому противно. Равнодушного не покоробит, даже если ему сообщат, будто Христос сорок дней онанировал в пустыне. Равнодушный подумает лишь: ну и что, я сейчас тоже бы это смог.
*  {...} ПОЧЕМУ ВЫ ВСЕ ВРЕМЯ ЖАЛУЕТЕСЬ?
    Это, стало быть, И У НАС тут для вас Египет? Это МЫ тут, что ли, вас поработили и держим насильно на тяжелых работах? Это, значит, МЫ тут живем на ваших костях и крови?
    Наверное, случись рядом сведущий народознатец, он объяснил бы окаменевшему от бешенства работяге, что все это следует понимать совсем иначе — в символическом, чисто духовном смысле: как память народа, как олицетворение единства и взаимного сопереживания, как незаживающий ожог бесприютности и многовековой чужой неприязни, как безмерную и воистину достойную лишь уважения скорбь о своих столь долго казавшихся нескончаемыми скитаниях и муках... Народознатец был бы в значительной степени прав.
    Но не случилось его. Простой человек слышал простые слова. И из этих простых слов запросто уразумел наконец, что секрет преуспеяния ютаев и их умения вести дела, в сущности, очень прост: надо хныкать. {...} Чем больше — тем лучше. Мужчины, те, кто и падая в пропасть ни единого стона не сронит с уст, расступаются перед нытиками, пожимая плечами, — иди, если тебе не стыдно; женщины, столь любящие сострадать, гладят по головке, слюнят поцелуями, просят мужей помочь бедняжкам, ласково подталкивают страдальцев вперед... Оп! И ты уже первый.
*  Лишнее знание никогда не помешает, а всякий разговор — это игра в обе стороны.
    Кто кого. Кто о ком сумеет понять, почувствовать и выяснить больше. Вопросы иногда оказываются информативнее ответов.
*  Русский был очень обаятельным и славным человеком. С таким, вероятно, очень хорошо дружить. Но он был опасен. Он был фанатиком золотой середины, Мустафа это понял быстро. Таких людей ни в чем нельзя убедить, отчасти они согласны чуть ли не со всеми, но им кажется, будто лишь они одни ведают полную истину. Такой человек не может быть ничьим сторонником.
    А вот противником — может.
*  Сколь трагично и, казалось бы, несправедливо устроена жизнь: человек хочет как лучше, но, встретив долгое непонимание, закусывает, сам того не замечая, удила и теряет меру, и его «лучше», которое на самом-то деле, может быть, и впрямь «лучше», превращается в нечто куда худшее, нежели то, с чем он праведно борется. В общем, опять говорил о середине. Мол, даже самый искусный водитель повозки должен постоянно чуть-чуть шевелить баранку то вправо, то влево, чтобы повозка ехала прямо. А стоит только перестать отслеживать и парировать малые уклонения и приняться увлеченно забирать, скажем, вправо, когда повозка и так уже отклонилась вправо, — мигом окажешься на обочине, а то и в пропасти... Красивая песня, думал Мустафа, кивая Оуянцеву в ответ, но разве дороги бывают только прямыми? Попробуй-ка этак, вправо-влево, рулить на крутом повороте!
*  Мустафа слушал его глухой от безнадежности, чуть хрипловатый голос и думал: «Все то же самое. Везде то же самое. Ну неужели раз за разом, век за веком наступая на одни и те же грабли, оскальзываясь и падая на одной и той же банановой корке, — ютаи так и не могут уразуметь, в чем дело? Нет — наоборот, старательно и дотошно повторяются! Будто в безумной надежде, что, если сорок девять раз тебя било током, когда ты совал палец в розетку, совсем не палец виноват, а подлые розетки, и надо наконец найти хорошую розетку, правильную, пятидесятую, из которой не ударит... Глупость какая! Ведь если розетка не бьет сунутый в нее палец — она бесполезна, мертва; в ней нет тока, от нее не будет света... не будет ни сострадания униженным, ни страсти защищать тех, кто в беде...»
*  — Люди должны быть готовы пострадать за убеждения, — не оборачиваясь и стараясь не задумываться, наотмашь произнес истину Мордехай. — Грош цена убеждениям, которые не выстраданы.
    — Но если у людей иные убеждения, почему они должны страдать не из-за своих, а из-за ваших?
    — Порядочный человек не может иметь иных, чем у меня, убеждений, — тихо и твердо сказал Мордехай.
    — Понятно, — послышалось сзади через мгновение. — Вы беспощадно добрый человек.
    — Не вам меня судить, палач.
*  Идеалы — наставники, которые подчас теряют чувство меры. Если ты слишком истово проповедуешь то, что идет вразрез с устоявшимися, формирующими повседневную порядочность представлениями о хорошем и плохом, — будь готов, что ближайшими твоими сподвижниками окажутся те, для кого «хорошо» и «плохо» — и вовсе пустой звук. Для них «хорошо» лишь то, что хорошо для них.
*  В конце концов, не зря же Учитель сказал: «Лишь ту ошибку, которую человек не исправил, можно и впрямь назвать его ошибкою...»


Все зайчики на цитате.

Хольм ван Зайчик — Дело судьи Ди

Плохих людей нет — 6

*  Карп должен жить в пруду, ибо именно там карп на своем месте, гармонично сливается с придонной тиной, и нечего ему, карпу, делать в быстрых водах горной речки. Возомнивший себя форелью карп не имеет шансов исполнить свое природное предназначение.
*  Надобно делать то, что умеешь, и быть на своем месте, в этом и состоит естественность, порождающая гармонию.
*  Очень сообразное сочетание: собственное достоинство и уважение к другим. Одного без другого не бывает.
*  О большем он и не мечтал. И о будущем — не задумывался. Ибо как знать — куда кинет жизнь, как повернется прихотливыми путями неумолимой кармы и кто мы такие, чтобы требовать от жизни большего, чем она в своей щедрости и так дает нам?..

---

*  В жизни Бага было не так много вещей, которые он, по его собственному убеждению, умел делать хорошо, и самым важным своим качеством Баг полагал врожденное умение правильно и трезво оценить себя, свои способности и таланты. Как Лао-цзы призывал жить в гармонии с окружающим миром, так и Баг считал, что человек должен занимать свое естественное место, не зарясь на большее, Небом ему не отпущенное, и не обольщаясь тем, что способен к тому, к чему, быть может, способностей в достатке не имеет.
*  “Поднимающийся на рассвете угоден духам предков и имеет больше времени служить родителям”, — писал в двадцать второй главе “Бесед и суждений” Конфуций.
*  Господь милостив, праздников много в Ордуси, а всей работы не переделаешь и всех денег не заработаешь, главное – чтобы жизнь в охотку шла.
*  — То-то и оно, дочка! Богдан Рухович — человек ответственный. В Цветущей Средине еще когда было учреждено, чтобы между предметом или событием, объективно существующим, и его отображением информационным — на бамбуковой ли дощечке, на бумажном ли листу, на диске ли жестком — было полное и предельно возможное соответствие...: что на самом деле случалось, то все записано во всех подлинных подробностях, а чего не было — про то и сказу нет...
    — Да я же не спорю, — с готовностью сдалась верная Фирузе. — Только жалко мне его очень.
    — Ты не жалей, ты гордись им, — посоветовал Раби Нилыч.
    Фирузе вздохнула:
    — Одно другому не мешает... Мне порой кажется, что для жены это вообще одно и то же. Если мужем гордиться не из-за чего — так и жалеть его причины не найдешь...
*  — Это дуцзи всяких можно жалеть, а не мужчину, с которым... ну... — Она покраснела.
    — А вот скажи-ка нам, дочка, кто такие есть дуцзи?
    Рива чуть нахмурила лоб.
    — Слепые, без рук или без ног, умственно расслабленные... — без особой уверенности перечислила она.
    — А мужчина, когда своим делом сильно увлечен, на все остальное обязательно умственно расслаблен, — сказала Фирузе. — Поверь моему слову, Ривонька.
*  На такой пост с нечистой совестью идти — перед Богом грех, перед людьми срам, а перед собой — страх. Работать не сможешь в полную силу. Уверенность потеряешь от угрызений.
*  Богдан не удержался, заглянул на страницу. “При повышенной же пересеченности пустынной местности проходимость данной модификации экскаваторов „А-377” и „А-377/2” начинает уступать моделям, разработанным...” Богдан отвел взгляд. Увлекательное чтение, вероятно, — но не для всех.
*  — Дела человеческие я всегда почитал важнее слов.
    — Ну... да. Ведь сказано: “Благородный муж слушает ушами, но видит сердцем”.
*  — Вообще говоря, каждому человеку нормальной кажется лишь его собственная логика, а любая чужая, будь это даже самый близкий человек, — подчас повергает в изумление. Чтобы смягчить это свойство человеческой натуры, и существуют сообразные ритуалы.
*  Богдан буквально всей кожей ощущал, как бегут минуты, как воздухолет, верно, уже готовится к снижению и вот-вот с шумом выпадут из его чрева громадные, в два человечьих роста, колеса, — но долг вежливости, но соблюдение сообразных церемоний... это превыше всего. Ведь недаром великий Конфуций сказал: “Что бы ни творилось в Поднебесной, благородный муж ничем не дорожит и ничем не пренебрегает, он лишь следует тому, что справедливо”.
*  — К этому всему лучше не приближаться — может оказаться крайне вредно для здоровья. Но... я человек азартный, меня всегда интересовало то, что вредно для здоровья. Я разобраться хочу...
    — М-да, — только и смог после долгой паузы выговорить Богдан. — Еще Учитель сказал: “Бывает, пробьется росток, но так и не зацветет. Бывает, зацветет, но так и не даст плодов”...
    — Хорошо вам тут живется, — хохотнул Дэдлиб. — На все вопросы уже есть ответ.
    — Это не ответ, — покачал головой Богдан. — Это совет, как отнестись к ответу, когда он будет найден.
    — Да ну? Не очень понятно, что это значит практически, но все равно красиво...
*  — Я тут опять в качестве частного лица, приехал в последний момент как бы на праздник. Турист.
    Богдан улыбнулся:
    — Опять-таки еще Учитель сказал: даже самую большую армию можно лишить полководца, но даже самого обычного человека нельзя лишить его собственных устремлений...
*  Обычаи, обычаи... Как сложна жизнь того, кто не хочет быть один — и в то же время не имеет никакой склонности заставлять всех кругом становиться такими же, как он!
*  — Сказано в суре “Хиджра”, аяте сорок шестом и сорок седьмом: “Входите туда в мире, доверчиво! Мы отнимем ту ненависть, какая была в сердцах их, там никакое страдание не коснется их, и они никогда не будут оттуда выведены”.
    — Читал Коран, но таких слов не помню... О чем это? Пророк сказал это о мужьях и женах?
    — Пророк сказал это о рае.
    — Тогда при чем...
    — С тобой я в раю, — просто ответила Фирузе. — Даже огорчения и трудности, без которых нет жизни на земле, какие-то... райские, когда ты рядом. Они имеют смысл. Тебя не будет — смысла не будет. Вот все, что я знаю про нас.
*  Известно: у живых и мертвых — разные пути. Когда человек покидает мир живых, его духовная сущность разделяется на две части, и одна остается рядом с бренными останками, а вторая устремляется в мир горний, пред очи неумолимого судьи Яньло-вана, а уж тот, взвесив на весах беспристрастности все ее жизненные дела — дурные и добрые — и выслушав всех вызванных по ее делу свидетелей, выносит свой неумолимый приговор о будущем рождении и его сроках. Загробное воздаяние — неотвратимо. Это вам не мир живых, где ловкого человеконарушителя могут ловить нескончаемо долгое время, а если ему повезет, так и вообще, возможно, никогда не поймают.
Человеческие законы устанавливаются людьми и людьми же исполняются, а законы иного мира — существуют извечно, и никому не скрыться от сурового судилища, никому не уйти от справедливого возмездия. И если при этой жизни ты не задумывался о главном, если причинял зло, если чинил вред жизни чужой, а то и посягал на нее, возомнив себя вершителем судеб, имеющим право определять, кому жить, а кому умирать, — то не жди снисхождения: века могут пройти, прежде чем в жестоких муках ты обретешь искупление и последующее перерождение в каком-нибудь склизкого и бездумного червяка, копошащегося в Будда знает какой гадости и находящего в таком времяпровождении истинное наслаждение. Души, тобою загубленные, будут взывать к возмездию до тех пор, пока не пробьет твой час, пока быкоголовые посланцы не встретят тебя у врат твоего жилища и не повлекут тебя на встречу с неизбежным.
*  Сколько можно бегать от себя самого?! Все равно не убежишь. Будь что будет. Что должно быть. Ибо — карма.
*  — Неужели мы так не уверены в своем, чтобы бояться чужого? Ведь верно, еч Баг?
    Баг кивнул. Конечно, верно. Совершенно правильно. Любой в своем праве — что ему выбрать. Каждый может жить по своей сообразности. Если при том не причиняет вреда другим, живущим рядом. Человек свободен... в рамках своего свободного выбора. Кому — утка по-ханбалыкски, а кому — большие прутняки.
*  Люди не прощают, когда государство лишает их того, что они любят.
*  Сказано в суре “Пчелы”, аяте шестьдесят третьем: “Если бы Аллах захотел наказать людей за их нечестие, то на земле не осталось бы ни единого живого существа”. Поэтому не станем держать обид на друзей, когда нам кажется, что они поступают неправильно, ибо и мы сами, когда будем поступать так, как считаем нужным, совсем не обязательно встретим полное понимание у друзей.
*  — В суре “Соумышленники”, аяте сорок седьмом сказано: “Не поддавайся неверным и лицемерам, но и не делай оскорбительного для них; положись на Аллаха — Аллах достаточен для того, чтобы на него положиться”.
*  Все было хорошо. И значит — так и надо.
*  — В двадцать второй главе “Лунь юя” сказано так. Однажды My Да и Мэн Да пришли к Учителю, и My Да спросил: “Люди из царства Чу говорят, государство только и знает, что принуждает людей делать то, чего они не хотят, и потому оно враг всякому человеку. Так ли это?” Учитель ответил: “Враг ли тело тем органам, которые в нем размещаются? Бывает, телу нужно бежать, и тогда легкие задыхаются, но враг ли тело легким? Бывает, телу нужно трудиться, и тогда сердце бьется до изнурения — но враг ли тело сердцу? Бывает, телу нужно защищаться,
и тогда кулаки болят и кровоточат, но враг ли тело кулакам?” — “Тогда, стало быть, органы, которые плохо слушаются тела, — его враги?” — спросил Мэн Да. Учитель ответил: “Бывает, какой-то орган болеет так, что болеет все тело. Бывает, какой-то орган умирает, и вслед за ним умирает все тело. Однако ж и тогда — повернется ли у тебя язык назвать страдающий орган врагом?” — “Но, Учитель, — сказал My Да, — тогда что такое “нужно”? Кто определяет, когда нужно бежать, когда трудиться и когда — защищаться?” И Учитель ответил: “Жизнь. Счастлив тот, кто не умер и способен следовать ее велениям”.
*  — Сказано в суре “Свет”, — подал голос бек Кормибарсов, от Фирузе уже знавший историю недолгого увлечения честного ланчжуна, — в аяте двадцать седьмом и двадцать восьмом: “Верующие! Не входите в чьи-либо домы, кроме своих домов, не испросивши на то позволения, и приветствуйте жителей их желанием мира, за это вам хорошо будет. Если там никого не встретите, то не входите, покуда не будет вам позволено; если вам скажут: воротитесь, то воротитесь”. Пророк заповедал это и для людей, и для государств, и для отношений мужчин с женщинами. Для всего.
*  — Мы имеем лишь две силы, которые способны подвигнуть человека делать то, что порою так необходимо и так не хочется: поступаться собой ради ближних и дальних своих. Это стремление иметь чистую совесть и стремление избежать наказания. Если люди перестают понимать, что такое чистая совесть, если перестают ощущать увеличение того груза, что волей-неволей копится в душе любого, остается лишь страх наказания. Страх за себя. Это тупик, распад, гибель. Нельзя дать сникнуть совести. А совесть... совесть — это долг перед тем, что называют
святынями. Есть святыни частные — семья, дети, друзья... Но есть и общие для каждого народа. Только пока они живы, народ остается народом и не превращается в толпу, в шайку… У разных народов святыни разные. У одних почтительность сына и подданного да Жалобный барабан, у других — заветы Пророка и его плащаница… или небрежение благами земными и всечеловечность какая-нибудь... или, наоборот, права человека... или какое-нибудь сражение с врагом, который и врагом-то быть давно уж перестал...
       Святыни каждого народа для всех других — не более чем предрассудки. И это не обидно. Не обидно! Иначе и быть не может! Нельзя обижаться на то, что твои святыни для любого соседа — предрассудки, но и нельзя дать заразить себя этим отношением к ним. Беречь свои святыни каждый народ должен сам. Никто за него это не сделает. А беречь — это значит, в том числе, и не навязывать силой. Ибо то, что навязывают, — начинают ненавидеть. Обязательно. А что возненавидел — того лишился. Лишился — значит, стал беднее. А зачем? Когда можно стать богаче?
       А когда твою святыню ненавидят — ты начинаешь ее защищать с пеной на губах, и тогда тоже теряешь ее, потому что она перестает быть свята. Перестает тебя улучшать. Перестает быть чудотворной иконой, которую покаянно целуют, и становится идолом, которого с воплями мажут кровью жертвоприношений. Я пожелал бы в этот великий день... чтобы ни единого человека в Ордуси никогда не постигла такая душевная беда. И чтобы везде и всюду наконец поняли все это. А тогда, тогда все мы после долгих забот и мучений будем счастливы, очень счастливы наконец!

Хольм ван Зайчик — Дело победившей обезьяны

Плохих людей нет - 5

*  Знать меру - это самое сложное в жизни.
*  Какой ерундой, мелкой и никчемной, мелочной и нечеловеколюбивой, занимаются люди порой на глазах у вечного... у любви, грусти, взросления и старения... На глазах у жизни.
*  В общем, все было в руках Божиих.
    Как всегда.

---

*  - Запомните, мелочей в нашем деле не бывает!
*  Это так по-человечески: тешить себя тем, что, покуда плохое не названо вслух, его как бы и нет, оно - только кажется, чудится, блазнит; но первое же произнесенное слово как бы выпускает это плохое в мир. А уж тогда оно, плохое, обрушивается на тебя всей своей чугунной неодолимостью - извне, будто оно всегда в мире было, только ждало своего часа.
*  Будь ты русский, ханец, ютай, да хоть и негр преклонных лет - всем от природы свойственно стремление прятать голову в песок.
*  Обычные люди ненавидят, а то и презирают тех, перед кем чувствуют вину. А очень хорошие... начинают их любить всем сердцем.
*  Категоричную мысль "такого просто не может быть" он ничем, кроме собственной убежденности, подтвердить не мог - но знал, что в научных истинах более всего бывают убеждены именно неспециалисты. И подвергают их сомнению с наибольшей легкостью они же; то или иное отношение к истинам зависит у них исключительно от приязни или неприязни к источнику, из коeго истины эти были получены, от настроения, от отношений с женой и даже порой от пищеварения.
*  Когда сам ухаживаешь за любимым человеком, сил прибывает не в пример более, чем когда любимый человек ухаживает за тобой.
*  "Люди разные, - думал Богдан. - Разные... Но плохих - нет. Есть лишь непохожие на меня. А если вдуматься... не очень-то и непохожие. Все хотят примерно одного, хорошего хотят. Доброго, правильного, только добиваются этого по-разному, потому что сами разные, так что не вдруг поймешь..."
*  в суете пользы нет, а поддавшийся внезапному порыву чувств, пусть даже и очень верных и понятных, подчас из-за того упускает нечто значительное и даже главное, а подобные упущения плачевно сказываются на конечном результате. Тут уж нужно выбирать, что для тебя сущностнее, важнее - чувствования или способная к разбору запутанных обстоятельств голова. Это как в фехтовании: разозлился - проиграл.
*  Хотя сил "инь-ян" и две, но един Великий Предел.
    Небо и Земля - две сути, но един исток всех дел.
    Кошка с собакой дерутся, но победит обезьяна;
    Однако победа ей впрок не пойдет.
*  как говорил еще великий Конфуций, отсутствие плодов на грушевом дереве - есть тоже своего рода плод.
*  - Ага! Это я удачно зашел!
* "Люди разные, - напомнил себе Богдан. - Разные... Но плохих - нет. Все хотят примерно одного и того же, хорошего хотят, только добиваются этого по-разному..."
*  - Должен же кто-то сказать слово правды. Великого ученого и подданного-героя, с неслыханным мужеством поставившего общечеловеческие интересы выше грязных интересов государства, могли бы совсем затравить. Долг порядочного человека - защитить его во что бы то ни стало.
    - А у государства бывают негрязные интересы? - с неподдельным любопытством спросил Богдан.
    - Нет, - отрезал Хаджипавлов. - Государство есть орудие господства меньшинства над большинством, и, чтобы оправдать свое господство, оно старается убедить людей, будто осуществляет свое господство в интересах всех. Но "все" - это мерзкая абстракция, на самом деле никаких "всех" нет, есть только "каждый". Интересы личности должны быть превыше интересов какой угодно группы лиц. В том числе и такой большой, как население страны. Даже именно - чем больше группа, тем более низменны и оттого менее достойны уважения и удовлетворения ее интересы.
    - Но тогда,- искренне удивился Богдан, - поскольку человечество является самой большой из всех возможных групп, его интересы должны быть наименее уважаемы, я правильно понял? Почему же тогда у вас вызывает такой энтузиазм то, что кто-то поставил интересы государства, то есть меньшей группы, ниже интересов общечеловеческих, то есть большей группы? По-моему, вы сами себе противуречите.
    - Общечеловеческие интересы - это не только интересы человечества, но и интересы каждого отдельного человека. В этом их ценность.
    - Но ведь "каждый" - это тоже абстракция. Именно на уровне "каждых" различия в интересах особенно бьют в глаза. Вам не кажется, что одних "каждых" вы группируете в человечество, а других "каждых" выводите из него? Как если бы они, в силу своих отличий от тех "каждых", которые вам нравятся и с которыми вы единодушны, вовсе к человечеству не принадлежат и даже как бы не существуют? Грубо говоря, например, те, кто разделяет подчас действительно грязные интересы одного государства, для вас - не человечество, а те, кто разделяет интересы другого государства, подчас столь же грязные, - уже человечество, причем - все человечество?
    - Вы для этой болтовни, извините, оторвали меня от друзей? - помедлив, спросил Хаджипавлов.
    - Но у нас же, извините, не допрос, а вольная беседа. Мне действительно интересно.
    - Я не буду отвечать на вопросы не по существу. Я слишком ценю свое время.
*  - ... Насколько я помню его слова, он призвал писателей не участвовать в раздувании идейной шумихи вокруг судьбы ученого, и без того не сладкой, и не осложнять ему жизнь.
    - Это было лицемерно замаскированное под доброту и человеколюбие беспрецедентное вторжение властей в свободу творчества.
    - Но ведь речь действительно шла об интересах отдельного человека, Крякутного. О его дальнейшей судьбе, о его здоровье, о моральном климате вокруг...
    - Интересы личности выше интересов общества, но творческая свобода и стремление к справедливости выше интересов личности.
    - Иными словами, ваши личные интересы выше личных интересов кого бы то ни было еще?
    - Прекратите демагогию!
    - Хорошо. Простите. Я просто стараюсь понять.
    - Вы чиновник, наймит режима, и вам никогда этого не понять.
    Богдан вздохнул. "Плохих людей нет",- старательно напомнил он себе.
*  - Но какие чувства вами руководили?
    - А что, неясно, что ли? Всем объяснить подлую сущность Крякутного, разумеется. Должен же хоть кто-то сказать слово правды! А то носятся с ним, как с писаной торбой, с подлецом!
    - Чем же он подл?
    - Да всем! Не о стране думал, не о людях - а о себе, ненаглядном. Как бы ручки свои не замарать, как бы совестью не помучиться... Тля! Вот такие были мои чувства!
    - Но человеку, по-моему, естественно думать прежде всего о себе. И в этом нет ничего дурного. Нельзя же всю жизнь противупоставлять интересы отдельного человека и интересы государства в ущерб первым и в угоду последним.
    - Можно и должно, - возразил Кацумаха. - Людишкам только волю дай - все к себе в дом снесут. А чего не снести - в щепы разломают. Грязные у них интересы-то, у людишек. Грязные!
    - А у государства бывают грязные интересы?
    - Нет! - отрезал Кацумаха. - Государство всегда право.
    - Так уж?
    - А то нет!
    ...
    - Вмешательство Ковбасы способствовало вашему решению взяться за роман на эту тему?
    - Да наверное... не знаю. С каких это пор нам чиновники будут указывать, про что писать?
    - Но ведь они - государство, которое всегда право, нет?
    - Только когда во главе государства будут хемунису, оно станет всегда правым. Трудно сообразить, что ли?
*  от неприятного общения устаешь очень быстро.
*  Возможна ли вера, преступная сама по себе?
    Только вера, какая б она ни была, дает человеку спокойствие, устойчивость, будущность. Без нее - нет человека, есть животное, знающее лишь "здесь" и "сейчас", "хочу" и "не хочу", "выгодно" и "не выгодно"... Никакая вера не преступна. И с другой стороны, любая вера раньше или позже докатывается до преступлений, коль начинает себя навязывать. Может ли быть такая вера, в которую навязывание входит неотъемлемо, которая без навязывания не существует?
    ... Навязывает себя не вера; навязывают веру люди. Но если вдруг обычной, неагрессивной вере из-за чужого апломба покажется, что другая вера агрессивна, то... то неагрессивная вера начнет защищаться.
    То есть проявлять агрессию...
    Вот в чем ужас безоговорочности.
    Ох, как всем и каждому нужно быть осторожнымисо своей верой!!
*  Чего ты сам хотел тогда, Гор Хват? Или - хотят одни мечтатели, одни писатели да философы, а государственные мужи знай себе хватают, что могут, до чего в силах дотянуться, и ничего связного, осмысленного не создают, лишь реагируют, как амебы, на добрые и худые изменения среды, - и в этом смысле ты не лучше и не хуже прочих...
    В конце концов, твои собственные желания и порывы ничего не значат теперь. Люди живут впечатлениями и чувствами, а не сведениями; наоборот, они пользуются сведениями лишь для подтверждения своих чувств. Вера в тебя зависит уж не от тебя, но от того, что видят в тебе живущие теперь. И если вера твоя и впрямь стремится к насильственному навязыванию себя, допустим такую мысль, - это значит всего лишь то, что такие-то и такие-то нынешние люди, возглашающие себя твоими последователями, сами, по своим личным свойствам, склонны к насилию; а ты оправдываешь его для них же самих...
    Но тогда получается, что, не будь тебя - или стань вдруг созданная тобою вера неоспоримо благостной и мирной, - для привлечения в свое лоно тех, кто по врожденным задаткам склонен к нетерпимости да насилию и в ком воспитание не сумело эти склонности в сообразной мере смягчить, сгодится, смотря по обстоятельствам, и любая иная вера, в священных текстах коей можно найти хоть единый намек на переустройство посюстороннего мира к лучшему? Например, ислам...? Или ... вера в демократию, в пресловутые друа де л'омм, права человека?
    Ведь ... весь мир готовы перекроить под свой идеал, не слушая ни увещеваний тех, кто мыслит иначе, ни стонов тех, кого калечат... не видя последствий...
    Ну да. А уж потом, когда в такой привлекательной для насильников вере накопится изрядное число жестокосердных, они либо всю веру сдвинут за собою, либо образуют внутри нее отдельное течение, от коего, не понимая, что отнюдь не сама вера тут виновата, застонет мир...
*  У каждой веры свой рай. Валгалла - ад для того, кто алчет нирваны; небесный град Христа - кошмар для правоверных. Выбирая себе веру, мы в первую голову выбираем то, что она сулит как воздаяние. Но любая вера грозит стать сатанинской, ежели потщится строить здешний мир по образу и подобию своего рая - ибо свой рай она силком творит тогда как всеобщий.
    В основании этаких потуг - подспудное неверие в догматы собственной же религии. Или ощущение личной греховности - настолько неискупимой, что свет за гробом уж не светит. Истинно верующий спокоен, его рай от него не уйдет. Но кто сомневается в жизни вечной или кто сомневается
в себе - в том, что он после краткой земной круговерти окажется достоин горнего блаженства, - готов на все, лишь бы перетащить рай сюда, вкусить его плодов уже здесь, внизу. Пусть на совести черно, это не важно, рай земной внеморален, демократичен, как мягкая подушка, как теплый халат, как туалетная бумага.
*  Баг подошел к Ерындоеву; тот почтительно приветствовал ланчжуна, а на лице Богдана улавливалось легкое недоумение, причину коего Баг легко опознал: Юсуп по старой привычке, разговаривая с минфа, смотрел ему то в лоб, прямехенько между глаз, то на кончик правого или левого уха; в результате у минфа создалось впечатление, что Ерындоев смотрит прямо в глаза, но он, Богдан, - поймать взгляд старшего вэйбина отчего-то не в состоянии. Обычно эта метода хорошо действовала на тех подданных, которым предстояло по собственной воле признать себя заблужденцами: раздражала, выводила из себя, что способствовало скорейшему достижению человекоохранительских целей. Баг сам первое время не мог взять в толк, в чем тут загвоздка, и однажды прямо спросил Юсупа, как он это делает; а Богдану, привыкшему смотреть собеседнику в глаза, такое тем более показалось удивительным: ну ведь смотрит в упор, а взгляд - не поймать!
*  - Но ведь всякий крупный, значительный поступок - это преступление! Переступание через нечто обычное, общепринятое, постылое... Без преступления нельзя совершить ничего серьезного!
    - А как же столь любезные сердцу вашего иноземного единочаятеля права человека?
    - Ну, так смотря какого человека...
    - А, ну да. Понимаю. Продолжайте, пожалуйста.
    - Нет-нет, это очень важно. Те, кто живет обычной жизнью, по обычаю, для семьи да для государства - им и не нужны их права. Они и так в безопасности... тянут свою жизненную лямку безбедно - как листья неживые по течению плывут. Нужно защищать права тех, кто переступает! Иначе их опозорят, затравят, лишат возможности совершать поступки!
    - То есть преступления?
    - Ну... если вам угодно это называть именно так...
    - А вам угодно называть именно иначе, я понял. Продолжайте, пожалуйста.
*  Богдану вспомнилось, как он уходил вечером вторницы от соборного боярина Гийаса. Уходил и думал: "Плохих людей нет. Все хотят примерно одного, хорошего хотят. Только добиваются этого по-разному, потому что сами разные, так что не вдруг поймешь..."
    Однако есть предел, за которым разное становится несообразным. И - недопустимым.
*  - ... Ты думаешь, теперь жизнь станет лучше?
    - Да.
    - Ты думаешь, если распадутся эти секты, люди, которые в них были, сделаются добрыми и славными?
    - Да. Не сразу, но... станут.
    - Еч, они были смешными, нелепыми, назойливыми... а станут - озлобленными. Как всякий, кто лишился веры. Чья вера унижена и разрушена. Понимаешь?
    Они были, наверное, не очень-то приятными людьми, я согласен, мне тоже так показалось, а ведь я успел пообщаться с ними всего-то час-полтора... Но и к насилию, и к краже подтолкнул их ты. Эту черту они перешли потому, что не выдержали посланного тобой искушения... а обратного хода из-за черты чаще всего не бывает. Да, они могли бы выдержать, но не выдержали, и значит, сами виноваты - так, казалось бы, но... Но сказано: не вводи во искушение. Ты-то ведь тоже... Это же тебе тоже искушение было... и ты тоже не выдержал. Тут вы одинаковы, еч Возбухай.
*  Преступление не оправдывается никакой победой... Мы должны говорить народу правду, как бы горька она ни была... Политика должна быть нравственной...
    Ворон ворону глаз не выклюет...
    Рука руку моет...
    - Удельный князь Цзы спросил, как править, - тихо произнес Богдан. - Учитель ответил: "Так, чтобы было достаточно пищи, достаточно военной силы и народ доверял". Удельный князь Цзы спросил: "Буде возникнет нужда отказаться от чего-либо, с чего из этих трех начать?" Учитель сказал: "Отказаться от достатка военной силы". Удельный князь Цзы спросил: "Буде возникнет нужда снова отказаться от чего-либо, с чего из оставшихся двух начать?" Учитель сказал: "Отказаться от достатка пищи. Ибо спокон веку смерти никто не избегал, а вот ежели народ не доверяет - государству не выстоять".
    - И я о том же, - так же тихо ответил из темноты Ковбаса.
    - Нет, еч, ты совсем о другом,- сказал Богдан. - Говорить правду, чтобы верили, и складно, последовательно врать, чтобы верили, - разные вещи.

Хольм ван Зайчик — Дело лис-оборотней

Плохих людей нет — 4

  “Серое осеннее небо навалилось на Александрию Невскую. ...

&  My Да и Мэн Да, готовясь к аудиенции у князя, пришли к Учителю справиться о сообразном поведении.
    — Вы, Учитель, — сказал My Да, — непревзойденный знаток ритуала. Как, чтобы предстать перед князем наилучшим образом, следует дышать?
    Учитель ответил:
    — Так, как дышится.
    My Да спросил:
    — Не следует ли, чтобы казаться лучше и доказать свою почтительность, дышать чаще?
    Учитель ответил:
    — Этим ты докажешь только то, что ты прожорливый гордец, и князь тебя отринет.
    Мэн Да спросил:
    — Не следует ли, чтобы казаться лучше и доказать свою почтительность, дышать реже?
    Учитель ответил:
    — Этим ты докажешь только то, что ты трусливый скупец, и князь тебя отринет.
    — Неужели для дыхания нет ритуала, с помощью которого можно было бы казаться лучше и наглядно выразить свою почтительность? — спросили оба.
    Учитель ответил:
    — Мелкий человек озабочен тем, чтобы казаться лучше, а благородный муж озабочен тем, чтобы становиться лучше. Не может быть дыхания лучшего, нежели естественное. Для дел, подобных дыханию, нет лучшего ритуала, нежели быть таким, каков ты есть на самом деле.

Конфуций. "Лунь юй", глава 22 "Шао мао"

&  Культурность — прежде всего усилие, и ежели оно сызмальства не сделалось человеку свычным, даже внутренне потребным, потом уж обычная леность людская служит ему почти неодолимым препятствием.

&  Отсутствие подлинной воспитанности бросается здесь в глаза даже невнимательному наблюдателю. Человек с дорогим перстнем на пальце, одетый в прекрасный шелковый с узорочьем халат, может, например, в присутствии женщины произнести бранное слово или высморкаться прилюдно прямо в землю, после чего спокойно достать из рукава дорогой расшитый платок и утереть нос. Ежели человек повзрослел и заматерел в таком состоянии души, изменить его, как правило, уже нельзя. Разве что мудрое Небо вразумит так или иначе, смотря по вероисповеданию. Земным властям в эти духовные области путь заказан: насилие невместно, а увещевание — запоздало.

&  Каким бы ни уродился и ни стал человек — надо дать ему прожить жизнь так, как он хочет.
    Конечно, если он при том не вредит окружающим.

&  если у человека есть совесть, на ней всегда что-то лежит. Чистой совестью могут похвастаться лишь те, у кого совести нету вовсе.

&  Всяк знает, что последняя чарка лишняя, но никто не знает, какая чарка последняя...

---

&  еще Конфуций в двадцать второй главе "Бесед и суждений" особо подчеркивал, что в мире встречается столь кривое, испрямить каковое можно только наложив на него прямое и отрезав все, что торчит.

&  О чем на покое ни задумайся, все получится — о жизни; потому как когда думаешь торопливо и лихорадочно о кратких делах насущных — тогда о просто жизни, о вечной и вечно изменяющейся душе своей и подумать недосуг...

&  — Ох и настяжала же я нынче благодати! У отца Феодора взяла, у отца Перепетуя взяла, теперь вот у самого отца Киприана взяла — а еще полдня впереди!

&  Не может человек. Ну не может. О ледяные углы и грани этой невозможности раньше или позже изотрется до дыр и развалится в гнилую труху неприязни самое преданное, самое самозабвенное чувство. Любящий человек какие хочешь горы свернет, какие угодно бедствия претерпит, он может все — кроме одного-единственного: любить не так, как он любит.

&  — Шибко здоровым человеком вы никогда не были и никогда уже не сподобитесь быть, преждерожденный. Но сказано святым апостолом Павлом: из человеков избираемый для человеков поставляется на служение Богу, чтобы приносить дары и жертвы за грехи, могущий снисходить невежествующим и заблуждающим, потому что — обратите внимание! — потому что и сам обложен немощью. Так что с этим у вас все в порядке.

&  Скажи мне, что ты читаешь, — и я скажу тебе, чего ты хочешь…

&  — Не-е-е-ет... Да нет же! Это ведь шутка? Ну скажите, драгоценный преждерожденный, что это шутка? Я так люблю шутки! Знаете, как это — не пошутишь и не весело.

&  ...прерывать журналиста было несообразно. Пусть говорит. Если хочешь, чтобы человек был с тобой искренним — веди разговор о нем самом.

&  к Тени Учителя обращаться бессмысленно. Все очевидно, все ясно. В "Беседах и суждениях" недаром сказано: "Благородный муж мечтает о том, чтобы не нарушать закон и потому не подвергаться наказаниям; низкий человек мечтает о том, чтобы, если он нарушит закон, его бы простили". Или: "Почтительность, не оформленная правильными церемониями, порождает суетливость; осторожность, не оформленная правильными церемониями, порождает робость; смелость, не оформленная правильными церемониями, порождает смуту; прямота, не оформленная правильными церемониями, порождает грубость". Вот что сказала бы Тень Учителя.

&  Словом, ничего страшного не происходило. Разве что странное. Но ведь еще в двадцать второй главе "Бесед и суждений" сказано, что благородный муж относится к странностям окружающих с уважением, ибо что одному странно, другому понятней понятного.

&  Баг слушал. Он не вполне разделял изумленное возмущение юной Йошки. То есть все это было довольно странно и не очень привлекательно, но Баг повидал в своей жизни достаточно, чтобы понимать: если много людей живет именно так, а не иначе, значит, это неспроста. Значит, жить так им нравится и иначе они просто не могут. Даже один человек очень отличается от другого; а уж про культуры и говорить нечего.

&  — Отец Агапий, — стараясь говорить спокойно и не выказывать волнения, спросил Богдан, — а электронная связь в монастыре есть?
    Благочинный в ответ отрицательно покачал головой.
    — Зачем она нам, — мягко сказал он. — Мы живем, не торопимся... К Господу все успеют, а больше и волноваться в жизни не о чем, и спешить некуда.

&  ...большая статья весьма известного социолога Веба Вебмана "Его величество количество"... "Мы работаем так, что работа становится нашим главным смыслом жизни, главным удовольствием, главным предметом гордости и тщеславия, главным оправданием нашего существования в наших же собственных глазах. Мы исступленно бодаемся прибылью и успехом, словно олени — рогами; мы бодаемся создаваемыми нами или подвластными нам количествами все равно чего — сделанных открытий и написанных книг, выпитых бокалов бурбона и уложенных в постель сексуальных партнеров, проданных танков и проданных презервативов. У нас нет более мирного канала для реализации животных инстинктов агрессии и соперничества; количественный, материальный критерий, в отличие от качественных, духовных, по поводу которых мы нескончаемо спорим уже много тысячелетий и которые все равно для каждого свои, дает, как нам кажется, возможность для объективной оценки того, кто преуспел, а кто потерпел неудачу. Но в итоге получается, что почти вся наша работа посвящена производству и распределению все большего количества вещей, половина из которых никому, по сути, не нужна, ибо старые вещи, практически ничем не уступающие новым, могли бы служить нам еще три, пять, семь лет; а другая половина предназначена для того, чтобы мы могли хоть как-то поддерживать нашу работоспособность, здоровье и возможность продолжать свой род в условиях столь напряженной работы. Мы истощаем себя, в поте лица нескончаемо производя то, что затем позволяет нам превозмогать истощение. И это называется процветанием! И мы, в очередной раз восхитившись этим процветанием, лицемерно плачем потом о губительно быстром расходовании природных ресурсов, экологическом кризисе и информационном хаосе! Закрадывается мысль, что промежуточная, вспомогательная и даже вынужденная фаза процесса жизни каким-то образом стала для нас основной и уверенно вытесняет теперь все остальные". "Подумаешь, открыл Америку, — подумал Баг, с трудом продравшись через хоть и переведенный, но все равно оставшийся каким-то варварским текст, и с недоумением пожал плечами. — Еще Учитель не велел возвеличивать листья и пренебрегать корнями..."

&  Баг смотрел на лекаря с невольным восхищением; на глазах у честного человекоохранителя ордусская духовность вновь победила все препоны, вотще поставленные косной материей. Воистину, хотеть — значит мочь!

&  Добрая жена — счастливая доля, она дается в удел боящимся Господа!..

&  Феоктистова щель, подумал Богдан. Вся наша жизнь — Феоктистова щель. Делаешь то, что должен, то, что нужно, — но это всегда имеет теневые стороны и следствия, никогда не бывает иначе... и за отброшенные твоими поступками тени всегда грядет расплата.

  ... Тот повернулся к ней, и они понимающе переглянулись, разом будто помолодев на полтора десятка лет.”

Дело о полку Игореве (Плохих людей нет—3)

Дело победившей обезьяны (Плохих людей нет—5)

Хольм ван Зайчик — Дело о полку Игореве

Плохих людей нет — 3

  “— Ладно, — молвил Баг, распахивая перед Судьей Ди дверь, — но учти: с собой я тебя не возьму, и не думай даже. ...

&  Однажды Му Да и Мэн Да пришли к Учителю, и Му Да сказал:
    — Учитель, вчера мы с Мэн Да ловили рыбу на берегу реки Сян и вдруг услышали странные звуки. Мы обернулись и увидели животное — у него была огромная голова с небольшими ветвистыми рогами, длинное тело и короткие ноги. Оно тонко поскуливало и смотрело на нас большими глазами, а из глаз текли слезы. Мэн Да крикнул, и животное скрылось в зарослях тростника. Я считаю, что это был цилинь, а Мэн Да говорит, что это был сыбусян. Рассудите нас, о Учитель!
    Учитель спросил:
    — А велико ли было животное?
    — Оно было размером с лошадь, но высотой с собаку! — ответил Мэн Да.
    — Уху! — воскликнул Учитель с тревогой.— Это был зверь пицзеци. Его появление в мире всегда предвещает наступление суровой эпохи Куй. А столь большие пицзеци приходят лишь накануне самых ужасных потрясений!

"Лунь юй", глава XXII "Шао мао"

&  На Аллаха надейся, а верблюда привязывай.

&  "Благородный муж находит друзей на стезе культуры, но самое дружбу направляет на стезю человеколюбия".

&  "Да, — подумал Баг, — Учитель знал в человеческих отношениях толк. Как это он ответил Цзы-гуну? "Быть истинным другом — значит, увещевать откровенно и побуждать к доброму, но, если тебя не слушают, не упорствовать и не унижать настойчивостью ни себя, ни друга".

&  Беспомощность... она просто душит.

&  Подобные мелочи, конечно, условность... но, смею вам напомнить, культура на девяносто процентов состоит из условностей.

---

&  "По-моему, просто отлично", — оценил он себя, но на лицах мучителей отражались какие угодно чувства, кроме одобрения.
    — М-да, — задумчиво произнес Люлю, внимательно разглядывая смущенного Богдана, — у господина Оуянцева огромный потенциал, огромный!
    — Но нераскрытый, — уточнил Баг, — пока не раскрытый потенциал.
    — Что ж, — вздохнул нихонец, — будем раскрывать...

&  Еще Учитель говаривал: "Вглядись в те ошибки, которые человек делает, — и познаешь, насколько он человеколюбив". Швырять в живое ножиком — очень нечеловеколюбивый поступок, а уж упереть мой меч — редкостно большая ошибка. ...

&  — А ведь еще Учитель в седьмой главе "Лунь юя" заповедал: "Благородный муж безмятежен и свободен, а мелкий человек недоверчив и уныл... "

&  — Как это у Конфуция... — прищурился он, припоминая. — А! "Не циновка украшает благородного мужа, но благородный муж — циновку"...

&  — Велеть еще чаю? — спросил он.
    — Очень даже, — немного невпопад, но вполне красноречиво ответил Богдан. — Только хорошо бы, еч, сладкого...
    — Сахар очень вреден для мозга, — сурово ответил Баг, снова нажимая кнопку вызова. — И ведь невкусно же! Только напиток портишь.
    Богдан покорно вздохнул.

&  — Понимаешь, если ты ходишь кругом загадочного животного и видишь то хвост, то рога, то опять хвост, то опять рога... и думаешь: вот это, может, цилинь?.. а вот это, может, сыбусян? То...
    — То что?
    — То надо предположить, что это не два загадочных животных, а одно, — сказал Богдан. — И не цилинь, и не сыбусян. Какое-то третье. Но главное — одно... Пора нам предположить это — и постараться как-то проверить.

&  Приятно сделать приятное приятному человеку, вот и все.

&  Редко, но бывают такие случаи в воспитательском деле, когда ничего не получается исправить, и остается только руками развести в надежде, что со временем жизнь, самый неумолимый и беспощадный, но и самый лучший, ни сна, ни устали не знающий воспитатель, сделает то, что не смогли ни родители, ни учителя.

&  Что обычно запрещают взрослые?
    Не купайся там, где глубоко. Потому что это опасно, можно утонуть. Не ешь снег, это опасно, можно заболеть. Не кури сигарет, это опасно, можешь не вырасти...
    Запрещают то, чего боятся. Сами боятся. Те, кто запрещает, в первую очередь сами боятся того, что запрещают другим, иначе не запрещали бы. Взрослые тоже боятся утонуть, боятся возиться с тобой, заболевшим... боятся сами стать ущербными, немощными и хилыми.

&  — Ну, Баг, — произнес он и даже попытался улыбнуться. — Как мы завтра?
    Лицо Бага, напротив, сделалось каменным, брови насупились. Внутренне он уже был в бою.
    — Завтра мы — хорошо, — процедил он сквозь зубы.

&  И вообще, — задумчиво добавил Богдан, — хорошим людям, даже когда они вроде бы думают, почему-то приходят в голову лишь хорошие мысли о хороших последствиях. Загадка это, ечи, загадка. Казалось бы, так просто. Но изобретателю нового лекарства никогда самому вовремя в голову не придет, что, ежели дать человеку две новых таблетки вместо одной запланированной, человек тот помрет... Ему кажется, что все будут знай себе человеколюбиво лечиться и друг дружку лечить.

&  Он уложился в пять минут. Самое главное. Самое главное всегда можно рассказать в пять минут — вопрос, верят тебе или нет. Слушают — или делают вид. Коли не верят, коли речи мимо ушей летят — так хоть до петухов соловьем разливайся...

&  — То, что мы своими руками против душ своих творим, только нам, руками же своими, и выправлять. Мы не паразиты у Господа, а чада его. Разбил отцову чашку — склей, или новую купи, или хоть из чурбачка выточи батьке на радость... Сам. Так и тут.

&  ...еще Учитель говорил: сделать ошибку — еще не ошибка, сделать ошибку и не исправить — вот ошибка...

&  Богдан боялся, что после этого сокрушительного, убийственного успеха, с такой чернотой на душе, как сегодня, обязательно переберет, непременно напьется и одной бутылки окажется мало. А зачем? К чему? Еще Конфуций сказал в двадцать второй главе, что истинный благородный муж не может всерьез надеяться рисовым вином поправить несовершенство мира.

  ... Но к вашему с доченькой возвращению я непременно...»”

Дело незалежных дервишей (Плохих людей нет—2)

Дело лис-оборотней (Плохих людей нет—4)

Хольм ван Зайчик — Дело незалежных дервишей (3/3)

Середина

&  — А свет теперь даже в больницах отключают то и дело, денег нет на свет. Я так думаю, у нас сейчас эти вот лампы горят только потому, что вы тут, преждерожденный-ага, маячите, извиняюсь. Вот вы высокопоставленный чиновник этического надзора. Так надзирайте, шайтан вас... извиняюсь. Вот уже где сидит этот бардак! — Разгорячившийся врач провел ребром ладони по горлу. — Почему вы не наведете у нас порядок?
    Богдан свирепо прищурился.
    — А почему вы сами не можете навести у себя порядок? — жестко спросил он.
    Врач крякнул. Богдан скользнул взглядом по его лицу — и уставился во тьму теплой и душистой ночи.
    — Да нет же, — мотнул головой врач. — Это, извиняюсь, понятно. Но ведь вы — центр, вы должны... — Он мотнул головой и беспомощно осекся; и только рукой махнул.
    — Ну, конечно, — сказал Богдан саркастически. — Кто-то запустил и раскрутил маховик дележа. Все хотят потеснить всех. И тут появляемся мы и отнимаем такую возможность. У всех. И поэтому все сразу становятся недовольны центром, на чем свет клянут князя и поют песни про оскорбленную незалежность. И не только поют, но и, как вы говорите — постреливают. Только теперь уже все вместе постреливают в присланных из центра вэйбинов, которые приехали в уверенности, что едут защищать добрый и честный народ от горстки бандитов и выродков. Вэйбины изумляются, потом звереют и начинают стрелять в ответ. Гробы, гробы... Так?
    — Но ведь на то и империя! — воскликнул врач. — Иногда она должна взять на себя ответственность! Иногда она должна не бояться вести себя, как империя, шайтан ее возь... извиняюсь!
    Богдан покачал головой.
    — Империя — на то, чтобы кормить и защищать. На то, чтобы строить и учить. Чтобы и мальчишка с Нева-хэ, и мальчишка с гор имели одинаковые возможности летать на Луну и читать Пу Си-цзина и Тарсуна Шефчи-заде. И, например, Кумгана или Коперника. И вообще все, что душеньке угодно. А вот порядок каждый в своем дворе должен поддерживать сам. В своем доме — сам. Это как в большом городе. Ток во все дома идет по проводам, вода во все дома идет по трубам, а вот уж пылесосить ковры, менять перегоревшие лампы или кровососа-комара прихлопнуть — с этим в каждых апартаментах хозяевам надлежит справляться самостоятельно.

---

&  — Конечно, — проговорил он уже совсем иначе, потерянно и негромко, — иногда бывает... что выхода нет. Или мы его просто не можем найти? Или не затрудняемся искать?

&  "Стало быть, хватит размышлять, что равнодушие, а что насилие, — велел он себе. — Что уважение, а что любовь... Помочь кому-то, занимаясь переклейкой ярлыков на своем бездействии — не получится. Помочь можно только делом".

&  Ведь не зря Учитель говорил: благородный муж наставляет к доброму словами, но удерживает от дурного поступками.

&  "Детьми пусть займутся родители, а мы займемся Абдуллой и Зозулей. Детей хоть воспитать еще можно", — оптимистически подумал Баг…

&  Богдан поднял на Бага отчаянные глаза. Очки его сидели криво и всполошенно.
    — У меня не было выхода, — тихо проговорил бледный как смерть минфа. — Этот изверг... он уже...
    — Ты все сделал правильно, драг еч, — положил ему руку на плечо Баг. — Я горжусь тобой.
    — В аяте пятьдесят девятом суры "Добыча", — молвил незаметно подошедший Кормибарсов, — сказано: "Где ни застигнешь их во время войны — рассей их. Те, которые будут после них, может быть, будут рассудительнее". Таковы законы Аллаха для мужчин, — сочувственно добавил он. — Если пошел на войну — обязан стать воином.

&  Всего были пленены пятьдесят четыре дервиша. Убитых считать не стали, полагая это недостойным занятием: какой смысл считать шакалов, сказал бек; считать поверженных врагов — значит, оказывать им уважение и признавать их воинами, а шакалов и гиен мы истребляем без счета. Баг почесал в затылке: насчет "без счета" было явным восточным преувеличением, к тому же и шакалы, и гиены — равноправные временные вместилища бессмертных душ; в этих формулировках, как Багу показалось, бек немного погорячился. Но вслух сдержанный человекоохранитель ничего не сказал. Трех и впрямь безвозвратно убиенных уложили пока в тени ближайших кустов, а пленных сообразными пинками загнали в пещеру.

&  "...как неизбежно избранный неверно путь даже сильного и прямого человека делает слабым и искривленным!"

&  — Сколько корешок не вейся, — с издевкой проговорил Баг, красноречиво держа ладонь на рукояти меча, — а сорнячок из грядки вон!

&  Едва не теряя сознания от избытка чувств, он, под общие аплодисменты, троекратно поклонился посланцу в ноги, принял полагающийся ему теперь золотой парадный шлем-наголовник, исполненный в виде оскалившейся тигриной головы с выпученными рубиновыми глазами, и, облобызав его, тут же надел. Шлем был тяжелый и довольно неудобный, но что с того — чем весомее награда, тем слаще ее носить.

&  — Империя — это как в большом городе. Ток во все дома идет по одним и тем же проводам, вода во все дома идет по одним и тем трубам. И весь вопрос только в одном. Только в одном. Если тот, кто сидит на станции, которая дает ток или воду, начинает по каким-то причинам злобствовать... Возьмет и выключит, никому не сказав. Как будто это его собственная вода или его собственный ток. На пять минут. Или на пять дней.
    — ...санк жур...
    — Мне, скажет, нужнее. Или, например, решит сэкономить, а разницу — себе в карман... Так вот. Если жители всех отдельных квартир и домов имеют законную и доступную возможность, чуть что не по ним, так отделать самодура прутняками, чтобы тот седмицу потом не мог сесть в свое начальственное кресло — это страна для жизни людей, и, как ее ни назови, надо ее лелеять и беречь... Как зеницу ока!
    — ...Комм ля прюнелль де сез ё!
    — А если им до супостата не добраться, если не предусмотрены в обществе такие рычаги — обязательно развалится этот город... все плюнут на водопровод, размолотят его в сердцах и начнут сами, кто во что горазд, таскать к себе домой воду из ближайших луж. И пусть вода эта будет грязная, мутная, и ходить далеко и натужно — все равно все и каждый предпочтут это. Потому что нет для человека гаже, как зависеть от подонка, которому ты не можешь ничем ответить, когда он над тобой экс... экс... — Богдан с силой мотнул головой, словно пытаясь вытряхнуть застрявшее во рту сложное заморское слово, и вытряхнул-таки: — экспериментирует. Вот такая страна обязательно развалится раньше или позже. Маленькая она, или большая, много живет в ней народностей, или одна— единственная... Все равно.

&  — Ну хорошо, хорошо! — дослушав, почти вскричал Богдан. — Ясно, права! Права людей, права для людей... А люди для чего?
    — Богдан, — озадаченно сказала Жанна, переведя и выслушав ответ. — Он говорит, что не понял.
    Богдан упрямо боднул головой.
    — Люди — все, вообще — для чего?
    — Он говорит, что для себя, — сказала Жанна, выслушав профессора сызнова. — Каждый для чего сам захочет. Это и есть их права.
    — А есть мерило, по которому можно сказать: этот правильно хочет, а этот — нет? Вот один хочет пытать, а другой хочет спасать. Они оба в равной мере перед собою правы?
    Профессор дослушал, весь всколыхнулся — и опять закружилась пышная карусель, побежала бесконечная гирлянда: жюстис... друа... друа... жюстис...
    — Нет, я понял, — сказал Богдан, дослушав Жанну. — Каждый — для себя. Я даже могу это осмыслить. Свобода. Каждый сам выбирает, что с ней делать. Но вот все, вообще все мы. Человечество. Для чего-то более высокого и главного, чем оно само — или просто так, для себя? Наружу — или внутрь? Ежели все мы для чего-то... значит, кто хочет прямо противуположного тому, для чего мы, тот хочет неправильно. Безо всякого жюстис ясно, что — неправильно. Ведь правда?

&  "До чего все-таки укоренилось в них тоталитарное сознание", — сочувственно думал Кова-Леви, глядя на Богдана.
    "До чего все-таки они бездуховные", — сочувственно думал Богдан, глядя на Кова-Леви.
    "До чего все-таки они оба зануды", — мрачно думал Баг...
    "Хорошо, что я догадалась надеть это платье — облегающее и с вырезом, — удовлетворенно думала Стася, то и дело искоса взглядывая на Бага. — Словно знала, что здесь будут такие милые западные варвары. А в шароварах и коротком ханбалыкском халате Багатур меня еще увидит, уж я постараюсь..."
    Жанна ничего не думала. Она просто радовалась...

&  — Не бездомные же они собаки, в конце концов, что готовы лизать любую руку, которая кинет огрызок. Они — люди. А значит, главное для них — человеколюбие, справедливость и долг.
    — Ты очень хорошо думаешь о людях, еч Богдан, — мрачно проговорил Баг.

  ... – Теперь понимаю, – ответил Баг.”

Дело жадного варвара (Плохих людей нет—1)

Дело о полку Игореве (Плохих людей нет—3)

Хольм ван Зайчик — Дело незалежных дервишей (2/3)

Начало

&  То ли от усталости, то ли от переживаний — но у Богдана на глаза навернулись слезы. Ни слова больше не говоря, он опять обнял бека и прижался щекой к его жесткой седой бороде. Бек опять легонько похлопал Богдана по спине, и совсем уже негромко, ласково проговорил:
    — Ничего. Ты молодой, много думаешь... Повзрослеешь — начнешь понимать.

&  — ...Ладно. Хватит лирики. Кто из нас, как и когда заблуждался, мы потом разберемся, история рассудит — кто прав. Народ рассудит. Когда мы ему как следует мозги прочистим. А пока делайте, что вам говорят.

&  "Глянуть бы..." — подумал Баг, но одернул себя: не искушай свою карму, да не будешь искушен ею.

&  Бек приехал к нему — и оттого по всем законам божеским и человеческим бек был почетным, долгожданным гостем, а он, Богдан — радушным и рачительным хозяином. Бек, конечно, понимал его чувства — но мало ли чувств у человека! Много. Что они против необходимости вести себя сообразно долгу благородного мужа?
    Чувства для мужчины — что жены; долг — что отец.

---

&  — Он же был мечтатель, — сдаваясь, проговорил Богдан. — Поэт....
    Память у старого бека всегда была изумительной. Ни задумавшись ни на миг, он неторопливо ответил:
    — В суре "Поэты" сказано: "На кого сходят бесы? Сходят они на всякого выдумщика и беззаконника, из которых многие — лжецы. Таковы и поэты, которым следуют заблуждающиеся. Не видел ли ты, как они, умоисступленные, скитаются по всем долинам и говорят о том, чего сами сделать не могут? Исключаются из них те, которые уверовали и делают доброе".

&  — Ты добрый человек, — сказал он наконец. — Ты прекрасный человек. Ты самый умный человек из всех, кого я знаю.
    — Так, — мрачно проговорил Богдан. — После такого вступления должна следовать затрещина.
    — Зачем затрещина? Правда.
    — Ну?
    Бек опять пошевелил бородой и уронил:
— Ты не воин.
    Богдан вздохнул и попытался, рассутулив ученую спину, сесть попрямее.
    — Не всем же быть воинами, — пробормотал он.
    — А я этого и не сказал.

&  — Теперь, минфа, и мне нужно в больницу.
    — Бек, я к жене, — немного смущенно объяснил Богдан и с некоторым усилием добавил: — К младшей...
    — Сказано в суре "Корова", — ответил бек, — в аяте двести двадцать втором: "Жены ваши нива для вас: ходите на ниву вашу, когда ни захотите, но прежде делайте что-либо и в пользу душ ваших".

&  — Вроде все...
    — Ты мужчина или курсистка в парандже? Что такое "вро-де"? Да или нет?
    — Нет! — громко и решительно сказал Богдан. — Не все!

&  — ... Мне покою не дает эта фраза Кучума: я уверен, что вашу жену найдут.
    — Хороший человек. Утешить тебя хотел. Обдумывай слова тех, кто тебя огорчил; лелей слова тех, кто дал тебе надежду.
    — Это из какой суры? — спросил Богдан, пораженный чеканностью формулировки. Бек шевельнул бородой и честно ответил:
    — Это я сам.

&  Можно быть сколь угодно бережным на словах, уважать специфику ее мышления и ее привычек — но на игре в недомолвки ничего не выстроить. Реальность надо либо принимать всем сердцем, либо уходить из нее — но не закрывать на нее глаза в нелепом стремлении и в ней не быть, и другой не искать.

&  — Почтенный бек хорошо помнит слова Пророка, — с неподдельным уважением произнес Абдулла.
    — Я чту Аллаха, — сказал бек, — и стараюсь каждый свой шаг соразмерять с тем, что он заповедал правоверным.
    — Например? — спросил Абдулла.
    То был странный диалог. Словно двое этих сильных, незаурядных мужчин беседовали о чем-то своем, непонятном для окружающих. А потому могли говорить совершенно открыто, будто кругом не было ни души.
    — Например? — бек холодно улыбнулся. — Ну, например, сура "Добыча", аят шестидесятый... — он помедлил, а потом отчеканил, по-прежнему глядя Абдулле прямо в глаза: — Если опасаешься вероломства со стороны какого народа, то ему отплачивай равным; истинно, Аллах не любит вероломных.

&  — Может быть, с помощью своих проверенных тысячелетиями способов старец поможет нам понять, куда направился профессор, как далеко он ушел и где его искать.
    — Вы же православный, драг еч! — недоуменно сказал Абдулла. Богдан чуть обиженно пожал плечами.
    — Ну и что? Ваша вера ведь не мешает вам слушать прогнозы погоды, драг еч Абдулла?
    На это возразить было нечего.

&  — Просто мне кажется, мы даром теряем время. А расследование не движется...
    — Когда Всевышний создавал время, он создал его достаточно! — заверил Абдуллу Ширмамед Кормибарсов...

&  Абдулла разогнал повозку сверх всякой меры, и Богдану даже стало казаться, что Ничипорук решил устроить еще одну автокатостофу, но водитель сжимал в руках руль уверенно, и лишь шины душераздирающе визжали на поворотах.
    "Нервничает", — сочувственно думал Богдан.
    "Психует!" — злорадно думал Баг.
    "Иншалла", — отстраненно думал Ширмамед.

&  Повозка достигла больницы "Милосердные Яджудж и Маджудж" в рекордные сроки. Баг решил, что и сам не смог бы добраться быстрее. Да, неплохой мотор у этого "мерседеса", только внутри повозка подкачала — тесновато и потолок низкий. И пепельница неудобная.

&  "Туда или сюда?"
    Тиха асланiвськая ночь...
    Ни одной повозки.
    Ладно, можно и добежать, не в первый раз, но — в какую сторону?
    Ни одного указателя в поле видимости.
    Сказочное место.
    Карма...

&  — А ты бы хотел, чтобы я прижилась?
    — Да. А ты бы хотела суметь прижиться?
    — Не знаю, — едва выдохнула она. — Не знаю, Богдан. Ничего теперь не знаю. Сначала было весело и захватывающе интересно. Будто игра. А теперь, когда мне и впрямь захотелось, чтобы ваш мир стал и моим тоже, — он вдруг оказался настолько чужим, настолько... невероятным. Или вы все притворяетесь и днем, и ночью, или одурманены чем-то... или — и то, и другое. А на деле — жестокость и ложь. Мы там тоже врем, что поделаешь, без лжи не прожить ни человеку, ни семье, ни государству — но не так тотально.
    — Ты опять говоришь о чем-то неважном.

Окончание

Хольм ван Зайчик — Дело незалежных дервишей (1/3)

Плохих людей нет — 2

  “Каждый год, во вторую седмицу восьмого месяца в Александрии Невской проходят Дни Ликования Вкуса. ...

&  Мысли Бага текли покойно и плавно, умиротворяющая нега снизошла на сердце. "Как же все сообразно в мире, — думал Баг, глядя на темнеющее небо, на котором из-за городского зарева не было видно звезд, — сообразно и... непостижимо. Как причудлива ткань судьбы, как неожиданны и нежданны ее повороты, нечаянны встречи и неизбежны расставания, — думал он, рассеянно прислушиваясь к веселому гомону александрийцев. — Карма!"

&  — О да, ночь нежна! — сразу приходя другу на помощь, подхватил Богдан. — Недаром еще Учитель сказал: "Прелесть тихой безлунной ночи уравнивает даже кошек, делая всех их изысканно серыми". Поистине, это великое речение. В нем Учитель сформулировал основы и главные условия всечеловеческого равенства и даже, пожалуй, того, что у варваров именуется демократией...

&  Ни одна вовлеченная в круги перерождений тварь не стесняется распускать перед подругой свой павлиний хвост, так устроен процесс рождений и смертей, так всем велит их карма — но вот человек почему-то стесняется порою... Странно.

&  — Я должна тебе кое-что сказать...
    Сердце Богдана упало. Если женщина начинает фразу подобным образом, можно ждать чего угодно. И все равно, какую неприятность не жди — окажется, что следовало ждать втрое худшую.

&  ...еще наш Учитель Конфуций говорил: "Всякий феникс славит ветви того утуна, на коем свил гнездо".

---

&  Девочки играли [в старинную ордусскую игру "классики"].
    "Счастливые, — подумал Богдан. — Прыг-скок — и дела им нет до взрослых проблем! Последние минуты, наверное, остались, уже темнеет, скоро домой, а там, в уютных теплых комнатах родители поставят перед ними сладкий чай с маньтоу или ватрушками... и кто бы из них ни выиграл, и кто бы ни проиграл сейчас — все у всех станет совсем хорошо. И еще несколько долгих, безмятежных лет быть им детьми. Шу-шу-шу про мальчиков. Шу-шу-шу про платья. Прыг-скок по тротуару... Да, жизнь. И отпускать нельзя, и удерживать нельзя. Отпустить — равнодушие. Не отпустить — насилие. Или все наоборот: отпустить — уважение, не отпустить — любовь... Любовь. Любовь одновременно и исключает насилие, и дает право на него. Когда любовь, никогда не поймешь, как поступить лучше. А девчатам все эти муки долго еще будет неведомы. Счастливые!"
    Профессор Кова-Леви, терпеливо ожидая у своей повозки, тоже смотрел на девочек.
    "Тоталитарное, иерархизированное сознание пропитало насквозь все ордусское общество, — думал он. — Вот, например, эти несчастные дети. Сами того не ведая, они играют в свою будущую взрослую жизнь. Эти судорожные прыжки из одной клеточки в другую несомненно отражают безнадежные, истерические попытки взрослых продвинуться по ступеням жестко стратифицированной бюрократической лестницы. И ведь прыгать надо именно на одной ножке, в неудобной позе, максимально затрудняющей движения! Это, конечно же, выражает предощущение имперского гнета, безнадежно уродующего души людей и все их побуждения. А чего стоит надпись в одной из ячеек прямо на пути: "Костер"! Это же олицетворение постоянного, неизбывного ужаса жителей чудовищной страны перед ежеминутно грозящим ни за что ни про что страшным наказанием... Пожалуй, можно сделать об этом доклад на осенней сессии. Например, такой: "Символика детских игр в идеократическом обществе"".

&  — Мудрый старец Лао-цзы не зря сказал: все хорошо в меру. А его не менее мудрый последователь Чжуан-цзы сформулировал это еще более утонченно: если заставить глупца возносить хвалы истинному Дао, он разобьет лоб и себе, и всем окружающим. Причем, как правило, начнет с окружающих. Умный любит свой народ просто потому, что тот ему родной, а глупый — за то, что его народ якобы лучше всех прочих. Мол, не был бы лучше, так и любить бы его не стоило — что с того, что родной...

&  Богдан копался над тяжбой до сумерек, но в конце концов решил ее по справедливости.
    "Известный всем образованным людям, — кратко, но емко начал Богдан свою резолюцию, — принц Гамлет говорил: "Ошибкой я пустил стрелу над домом брата". Древняя ордусская премудрость гласит: "Кто старое помянет — тому печень вон". Но все эти афоризмы меркнут перед великим и еще более категоричным речением Учителя из эпизода первого главы четырнадцатой: "Стыдно думать только о жалованье, когда в стране царит порядок, но еще стыднее думать о нем, когда порядка нет""...
    Начальников обоих участков Богдан обвинил в том, что репутация их подчиненных в народе вообще недостаточно высока: ведь, обнаружив поутру дверь жилища распахнутой настежь, любитель неумеренных возлияний не подумал о том, что сам оставил ее в столь несвойственном дверям состоянии, а сразу решил, будто непорядок — дело рук кого-то из вэйбинов. А это само по себе свидетельствует не в пользу тамошних стражей порядка. Поэтому оба квартальных начальника были приговорены к лишению десятой части жалованья за седьмой месяц в пользу квартального Общества трезвости. Мерзкий же пьяница был обвинен Богданом в том, что он, не имея неопровержимых доказательств проступка вэйбинов, осмелился голословно приписывать им деяние, каковое вполне мог совершить в пьяном угаре он же сам — и приговорен к лишению трети жалованья за седьмой месяц в пользу ведомственного детского сада Внешней охраны соответствующего квартала.

&  Принимать людей и их земли такими, каковы они есть — первая заповедь ордусского даоса. Недеяние прекрасно тем, что разом объемлет все разнообразие мира...

&  — Нельзя сказать, что уездное руководство смотрело на это все сквозь пальцы. Что-то делалось. Но как-то, знаешь... неуклюже. Впрочем, задним умом все крепки. Например. Год назад Бейбаба Кучум лично пригласил из Ханбалыка знаменитую труппу Императорского театра сыграть пьесу замечательного нашего драматурга Муэр Дэ-ли "Великая дружба".
    — Знаю, — кивнул Богдан. — Прекрасная и очень добрая вещь.
    — Вот. Все вроде правильно. Прутняки развешивать направо и налево — ведь не выход, правда же? Души надо чистить — словом умным и добрым, искусством настоящим... Директор по делам национальностей в Ханбалыке, преждерожденный единочаятель Жо Пу-дун, сам рассматривал вопрос и дал разрешение на гастроль. Знаменитая пьеса о дружбе народов — самое то! Кто ж мог предвидеть...
    — А что такое?
    — А то, что играли-то, разумеется, на языке подлинника. И как дошло до этого, помнишь, душераздирающего диалога в первом акте... — Мокий Нилович с легкостью перешел на ханьское наречие и, безукоризненно тонируя слоги, демонстрируя при том незаурядное артистическое дарование, процитировал наизусть: — "Ни хуй бу хуй дайлай хуйхуйжэнь дао дахуй?" — "Во чжэгэ е бу хуй". — "Дуй..." — тут в зале дикий гвалт поднялся, актеров забросали гнильем, а потом, буквально на следующий день, асланiвський меджлис принял постановление о запрещении публичного пользования ханьским наречием на всей территории уезда — он, дескать, является грубым, пошлым и оскорбляет слух любого воспитанного человека.

&  Нетерпение клокотало в его душе, но в серьезных делах торопиться нужно не спеша — на это указывал еще Учитель...

&  Чувствительный Богдан сильно подозревал, что бедная женщина не вполне адекватно воспринимает реальность и сама очень страдает от этого. К сожалению, помочь ей было уже нельзя — с того самого мгновения, когда она впервые публично произнесла слово критики в адрес ордусских порядков и персонально Великого князя Фотия. Во всем мире давно укоренилось: принудительно подвергать психотерапевтическому обследованию можно только тех, кто безудержно одобряет свою страну и существующие в ней порядки; те же, кто их несет в хвост и в гриву, должны обращаться за помощью сами, в противном случае, что бы они ни вытворяли, их заведомо считают просто-напросто оппозиционно настроенными.
    Постепенно популярность Валери на центральном телевидении пошла на убыль. Однообразие для эксцентрика губительно. ...

&  Богдан на мгновение прикрыл глаза. Так. Не зря говорил Учитель: "Чем дальше благородный муж углубляется в лес — тем больше вокруг него становится тигров"...

&  ...у Зозули была статья, где он как бы реально пытался вычислить, куда этот клад наш нетопырь сховал. Ну и вот. Ничего определенного, конечно, вы же знаете ученых: "с одной стороны, с другой стороны, в свете вышеизложенного можно предположить, но учитывая отсутствие точных данных, нельзя утверждать с уверенностью..."

Середина