Поиск цитат

Загрузка...

22 сент. 2008 г.

Леонид Андреев — Иуда Искариот

Андреев Иуда Искариот*  Разве не умнее: жить, хваля жизнь, нежели ругать ее — и все же жить?
*  Даже самая незначительная доля власти легко кружит неразвитые головы.
*  Где жертва, там и палач, и предатели там! Жертва — это страдания для одного и позор для всех.
*  Кто любит, тот не спрашивает, что делать! Он идет и делает все. Он плачет, он кусается, он душит врага и кости ломает у него! Кто любит!
*  Тому страшно, кто греха еще не совершал. А кто уже совершил его, — чего бояться тому?
*  — Разве благочестивые люди умеют отличить фальшивое от настоящего? Это умеют только мошенники.
*  — Ты не прав, Иуда. Я вижу очень дурные сны. Как ты думаешь: за свои сны также должен отвечать человек?
    — А разве сны видит кто-нибудь другой, а не он сам?
*  — Но если мы захотим взять его, не вступятся ли они? Не поднимут ли они восстания?
    Иуда засмеялся продолжительно и зло:
    — Они? Эти трусливые собаки, которые бегут, как только человек наклоняется за камнем. Они!
    — Разве они такие дурные?
    — А разве дурные бегают от хороших, а не хорошие от дурных? Хе! Они хорошие, и поэтому побегут. Они хорошие, и поэтому они спрячутся. Они хорошие, и поэтому они явятся только тогда, когда Иисуса надо будет класть в гроб. И они положат его сами, а ты только казни!
    — Но ведь они же любят его? Ты сам сказал.
    — Своего учителя они всегда любят, но больше мертвым, чем живым. Когда учитель жив, он может спросить у них урок, и тогда им будет плохо. А когда учитель умирает, они сами становятся учителями, и плохо делается уже другим!
*  — Разве это люди? — горько жаловался Иуда на учеников, доверчиво устремляя на Марию свой слепой и неподвижный глаз.— Это же не люди! У них нет крови в жилах даже на обол!
    — Но ведь ты же всегда говорил дурно о людях,— возражала Мария.
    — Разве я когда-нибудь говорил о людях дурно? — удивлялся Иуда. — Ну да, я говорил о них дурно, но разве не могли бы они быть немного лучше?
*  — Так, так, Мария. А как ты думаешь, тридцать серебреников — это большие деньги? Или нет, небольшие?
    — Я думаю, что небольшие.
    — Конечно, конечно. А сколько ты получала, когда была блудницей? Пять серебреников или десять? Ты была дорогая?
    — Какой ты недобрый. Иуда! Я хочу забыть об этом, а ты вспоминаешь.
    — Нет, Мария, этого забывать не надо. Зачем? Пусть другие забывают, что ты была блудницей, а ты помни. Это другим надо поскорее забыть, а тебе не надо. Зачем?
    — Ведь это грех.
    — Тому страшно, кто греха еще не совершал. А кто уже совершил его, — чего бояться тому? Разве мертвый боится смерти, а не живой? А мертвый смеется над живым и над страхом его.
*  Что он — безумен или издевается, этот предатель? Но он серьезен, и лицо его строго, и в безумной торопливости не бегают его глаза, как прежде. Вот останавливается он и с холодным вниманием осматривает новую, маленькую землю. Маленькая она стала, и всю ее он чувствует под своими ногами, смотрит на маленькие горы, тихо краснеющие в последних лучах солнца, и горы чувствует под своими ногами, смотрит на небо, широко открывшее свой синий рот, смотрит на кругленькое солнце, безуспешно старающееся обжечь и ослепить, — и небо и солнце чувствует под своими ногами. Беспредельно и радостно одинокий, он гордо ощутил бессилие всех сил, действующих в мире, и все их бросил в пропасть.
    И дальше идет он спокойными и властными шагами. И не идет время ни спереди, ни сзади, покорное, вместе с ним движется оно всею своей незримою громадой.
    Свершилось.
*  — Радуйтесь, глаза Иуды из Кариота! Холодных убийц вы видели сейчас — и вот уже трусливые предатели пред вами! Где Иисус? Я вас спрашиваю: где Иисус?
    Было что-то властное вхриплом голосе Искариота, и покорно ответил Фома:
    — Ты же сам знаешь, Иуда, что учителя нашего вчера вечером распяли.
    — Как же вы позволили это? Где же была ваша любовь? Ты, любимый ученик, ты — камень, где были вы, когда на дереве распинали вашего друга?
    — Что же могли мы сделать, посуди сам,— развел руками Фома.
    — Ты это спрашиваешь, Фома? Так, так! — склонил голову набок Иуда из Кариота и вдруг гневно обрушился: — Кто любит, тот не спрашивает, что делать! Он идет и делает все. Он плачет, он кусается, он душит врага и кости ломает у него! Кто любит! Когда твой сын утопает, разве ты идешь в город и спрашиваешь прохожих: "Что мне делать? Мой сын утопает!" — а не бросаешься сам в воду и не тонешь рядом с сыном. Кто любит!
*  — Кто не повинуется ему, тот идет в геенну огненную.
    — Отчего же ты не пошел? Отчего ты не пошел, Петр? Геенна огненная — что такое геенна? Ну и пусть бы ты пошел — зачем тебе душа, если ты не смеешь бросить ее в огонь, когда захочешь!
*  — Молчи! — крикнул Иоанн, поднимаясь.— Он сам хотел этой жертвы. И жертва его прекрасна!
    — Разве есть прекрасная жертва, что ты говоришь, любимый ученик? Где жертва, там и палач, и предатели там! Жертва — это страдания для одного и позор для всех.
*  — Он весь грех людей взял на себя. Его жертва прекрасна! — настаивал Иоанн.
    — Нет, вы на себя взяли весь грех. Любимый ученик! Разве не от тебя начнется род предателей, порода малодушных и лжецов? Слепцы, что сделали вы с землею? Вы погубить ее захотели, вы скоро будете целовать крест, на котором вы распяли Иисуса!
*  — Иуда, не оскорбляй! — прорычал Петр, багровея. — Как могли бы мы убить всех врагов его? Их так много!
    — Но разве он запретил вам и умирать? Почему же вы живы, когда он мертв? Почему ваши ноги ходят, ваш язык болтает дрянное, ваши глаза моргают, когда он мертв, недвижим, безгласен? Как смеют быть красными твои щеки, Иоанн, когда его бледны? Как смеешь ты кричать, Петр, когда он молчит? Что делать, спрашиваете вы Иуду? И отвечает вам Иуда, прекрасный, смелый Иуда из Кариота: умереть. Вы должны были пасть на дороге, за мечи, за руки хватать солдат. Утопить их в море своей крови — умереть, умереть! Пусть бы сам Отец его закричал от ужаса, когда все вы вошли бы туда!
*  — Что это? Вы ели? Быть может, вы спали также?
    — Я спал, — кротко опустив голову, ответил Петр, уже чувствуя в Иуде кого-то, кто может приказывать. — Спал и ел.
    Фома решительно и твердо сказал:
    — Это все неверно, Иуда. Подумай: если бы все умерли, то кто бы рассказал об Иисусе? Кто бы понес людям его учение, если бы умерли все: и Петр, и Иоанн, и я?
    — А что такое сама правда в устах предателей? Разве не ложью становится она? Фома, Фома, разве ты не понимаешь, что только сторож ты теперь у гроба мертвой правды. Засыпает сторож, и приходит вор, и уносит правду с собою, — скажи, где правда?

Искренний смех

*  Искренний чистый и приятный смех, даже только веселая, но искренняя улыбка составляют одно из украшений жизни, быть может, даже наивысшую ценность ее.
*  Что такое смех без искренности? — это гримаса, это только маска смеха, кощунственная в своем наглом стремлении подделать жизнь и самое правду. Не знаю, как отнесетесь вы, но меня оскорбляет череп с его традиционной, костяной усмешкой — ведь это же ложь, он не смеется, ему вовсе не над чем смеяться, не таково его положение.
    Даже неискренние слезы как-то допустимее, нежели неискренний смех (обращали ли вы внимание, что самая плохая актриса на сцене плачет очень недурно, а для хорошего смеха на той же сцене нужен уже исключительный талант?). А как могу я искренно смеяться, если меня заранее предупреждают: вот это анекдот — смейтесь! Вот это юмористический журнал — хохочите на весь гривенник! Я улыбаюсь, так как знаю приличия; иногда, если этого требуют настойчиво, произношу: ха-ха-ха, и даже гляжу на незнакомого соседа, как бы и его привлекая к общему веселью, но в глазах моих притворство, а в душе скорбь.
    Если бы они, желающие насмешить, еще умели как-нибудь скрывать свои намерения. Но нет: как придворные шуты добрых старых времен, они издали предупреждают о прибытии своими погремушками, и я уже заранее улыбаюсь — а что значит заранее улыбаться? Это то же, что и заранее умереть или сойти заранее с ума — как же это возможно!
*  ...еще одна оговорка: я умышленно избегаю многословия, так как в таких случаях одно лишнее, даже неудачное слово может только ослабить впечатление глубоко-комического и придать всему рассказу характер все той же неприятной нарочитости.
    Нет, дело было очень просто.
    Моя бабушка, идя по садовой дорожке, наткнулась на протянутую веревку и упала носом прямо в песок. И дело в том, что веревку протянул я сам!
    Да. Мало смеха в жизни, и так редко встречается случай искренно посмеяться!

Стена

*  ...умирая каждую секунду, мы были бессмертны, как боги.

~Изречения~

*  Люди не понимают, что не всегда поцелуй есть поцелуй, а очень часто суковатая палка...
*  Из всего удивительного, непостижимого, чем богата жизнь, самое увлекательное и непостижимое — это человеческая мысль.
*  Настоящую любовь можно узнать по тому, насколько от нее человек становится лучше, и еще по тому, насколько от нее в душе светлеет.
*  Счастье обширно и многогранно; лишенный возможности быть счастливым в одном, найдет свое счастье в другом.
*  Разве не умнее: жить, хваля жизнь, нежели ругать ее — и все же жить?
*  Даже самая незначительная доля власти легко кружит неразвитые головы.
*  Ложь перед самим собою — это наиболее распространенная и самая низкая форма порабощения человека жизнью.
*  У высоко летающих птиц не только крылья большие, но и клювы поувесистей.